Книга Развод на спор, страница 65 – Любовь Попова

— Оль, ты тоже домой? — голос Марка вырывает меня из мыслей, когда во двор выходит Оля. На фоне приглушённого света крыльца она кажется ещё тише, чем есть на самом деле — как тень, выскользнувшая из дома.

— Да, попросили выйти завтра. Я могу и такси заказать, — отвечает она тихо, уже привычно стараясь быть незаметной. Как будто боится обременить собой даже воздух.

— Не говори глупостей, — бросает Марк. Он хмурится, как будто раздражён её робостью, но я знаю — на самом деле его раздражает не она, а то, что он не умеет с ней разговаривать. Ни с ней, ни со мной, когда дело касается чувств. Оля никогда не позволяла себе пользоваться привилегиями, которые даёт фамилия Синицыных. Даже ремонт своей однушки приняла с боем, будто мы уговаривали чужого человека.

Наверное, в этом мы с ней чем-то похожи. Только я когда-то простила Марка и осталась, а она — спряталась в библиотеке и живёт своей отдельной, затенённой жизнью. Женщина, на лице которой будто навсегда отпечаталась грусть — тёплая, глубокая, вечная. Среди более успешных и громких родственников она словно потеряла голос.

Мы садимся в машину. Я поворачиваюсь к ней и, не скрывая теплоты, говорю:

— Оль, а хочешь, мы подыщем тебе местечко в мэрии? Там как раз есть...

— Ой нет, Даш, спасибо. Мне и в своей библиотеке хорошо. Я там всех знаю. И никто не смотрит на меня как на чумную только потому, что я как-то не так одеваюсь.

— По-старчески ты одеваешься, — тут же вскидывает брови Марк, без тени иронии, просто рубит с плеча, как умеет. Словно ножом по коже. Даже я вздрагиваю.

— Марк! — не могу удержаться, слишком резануло.

— Да что? Я просто не понимаю, как тридцатилетняя девка может так выглядеть. У тебя же есть деньги.

Он бросает эти слова с ленивой снисходительностью, даже не замечая, как её плечи напрягаются. Оля молчит. Опускает глаза. Становится ещё меньше, ещё тише. Она всегда так. Сразу закрывается, будто захлопывает дверь изнутри, как только в её сторону летит хоть малейшая тень агрессии.

— Марк, если тебе неприятно со мной в одной машине, я прекрасно могу добраться на автобусе, — произносит она ровно, но я слышу, как голос дрогнул на последнем слове.

— Да сиди ты уже. Пассажирка, — бурчит он, не удостоив взглядом ни её, ни меня. Его взгляд упирается куда-то в лобовое стекло.

Мы довозим её до знакомого дома — старый кирпич, облупившаяся калитка, двор, в котором выросло всё семейство Синицыных. Я обнимаю Олю у подъезда, сжимая в объятии её хрупкие плечи, и тихо говорю:

— Не принимай близко к сердцу, пожалуйста.

Она улыбается, так по-своему, почти невидимо.

— Да мне всё равно, правда. Не всем, знаешь ли, нужно одобрение мужчины, чтобы чувствовать себя хорошо.

Она говорит это спокойно, без укола, но всё равно больно. Уверена, она ничего не имела в виду. Но её слова попадают в самое уязвимое.

И пока она уходит в темноту подъезда, а дверь машины хлопает за моей спиной, я думаю — почему так обидно, когда тебе говорят правду?

Сажусь обратно в машину, и остаток дороги мы молчим, хотя рука Марка неожиданно оказывается на моём колене и медленно ползёт вверх по юбке, задирая её до середины бедра. Хочу стряхнуть её с себя, но по коже бегут мурашки, а чёртово либидо, которое уже пару дней голодает, вдруг сладко потягивается, как кошка, которую погладили. Похоть скручивает изнутри, щекочет между ног, сладко тянет низ живота.