Книга Развод на спор, страница 124 – Любовь Попова

Мы двигались молча, но в этой тишине не было холода — было что-то настоящее, домашнее, живое.

Мы вытирали пыль, развешивали свежие полотенца, мыли полы, открывали окна. Воздух в квартире стал другой — чистый, прохладный, как будто уходящее лето решило подарить нам прощальный вздох.

Потом мы вместе готовили ужин. Нарезали овощи, обжаривали картошку, резали хлеб.

Смеялись над тем, как я неумело режу помидоры, и над тем, как у Таси получается не жарить котлеты, а сжигать их до состояния угля.

И разговаривали. Много. Наверное, впервые за много лет — без обид, без «мама, не начинай», без «Тась, я устала».

Словно этот предстоящий развод прорвал внутри нас пробку от шампанского, которое мы обе держали в себе слишком долго.

Разговоры текли легко, как пена — обо всём: о школе, о друзьях, о кино, о том, как я в её возрасте мечтала быть журналисткой.

И, странно, но это был, пожалуй, самый тёплый вечер за последние годы.

— Ты точно решила? — спрашивает она уже ночью, когда ложится рядом, как когда-то в детстве.

Тесно прижимается, кладёт голову мне на плечо.

Её волосы пахнут шампунем с ромашкой, щекочут шею, и я вдруг понимаю, как сильно соскучилась по этому — по её близости, по этому тихому, детскому доверию.

Что ответить?

Я ничего не решала. За меня уже всё решили.

Решили, что пора перестать быть «женой», «женщиной», «частью пары» — пора стать просто человеком.

Самостоятельным. Таким, который идёт не за кем-то, а сам. С гордо поднятой головой.

Следует не за зовом сердца, а за зовом разума, который слишком долго молчал.

— Решила, дочь, — выдыхаю тихо, чтобы не дрогнул голос.

— Ты никогда его не простишь? — спрашивает Тася с детской прямотой, от которой не спрячешься.

Я усмехаюсь, провожу рукой по её волосам.

— Да я ему даже благодарна. По-своему, — говорю. — За боль. За разбитые розовые очки.

Я ведь раньше думала, что измены случаются только в фильмах или у «других». А у нас — нет. Мы же особенные.

А оказалось — самые обычные.

— Как это — благодарна? — Тася приподнимает голову, щурится в полутьме.

— А вот так.

Жила бы дальше, стараясь угодить во всём.

Жила бы с вечным чувством вины, что не смогла родить ему второго ребёнка.

Что, раз не смогла, значит, я какая-то неправильная. Неполноценная.

А теперь… — я усмехаюсь и глажу её по щеке. — Теперь пусть этими вопросами задаётся кто-то другой.

А я хочу помогать другим детям. Хочу, чтобы наш фонд открылся в других городах.

И вообще — хочу больше проводить времени с дочерью.

— С какой ещё дочерью? — делает она серьёзную мину, но глаза смеются. — У тебя, что ли, есть тайная дочь, о которой я не знаю?

Мы обе смеёмся. Смех срывается лёгко, звонко — так, как давно не бывало.

Потом укладываемся в обнимку.

Я слышу её дыхание, ровное, спокойное, и впервые за долгое время не чувствую тревоги. Только тишину, в которой уютно.

— Как там твой Костя? — спрашиваю я, глядя в потолок. — Волновался за тебя вчера?

— Какой Костя? — она моргает, потом тянет: — А… да. Конечно, волновался.

Ответ странный.

Слишком небрежный.

Я чувствую, как во мне просыпается знакомое материнское беспокойство — то, которое не отпускает никогда.

— Томе понравился телефон? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Ой, она в полном восторге! — бурчит Тася, закатывая глаза. — Теперь хранит его в пакетике, будто это не телефон, а бриллиант.