Книга Развод на спор, страница 121 – Любовь Попова

— Даша… — стону, толкаясь в её руку, но этого мало. Мне нужно больше. Мне нужна она вся. Целиком.

Я направляю себя к её входу, замираю лишь на миг, встречаясь с её взглядом. В её глазах — огонь и вызов: сделай так, чтобы это что-то значило.

Я вхожу медленно, чувствуя, как её тело раскрывается навстречу, как сбивается её дыхание, как глубже и глубже она втягивает меня.

Потом быстрее, жёстче — и мы двгаемся вместе, в бешеном ритме, в такт буре.

В палатке пахнет землёй, потом, нами, и каждый толчок — это клятва, мольба, мое сумбурное:

— Прости за все, люблю безумно.

Её ногти впиваются мне в ягодицы, подгоняют ударами пяток. Сильнее. Жестче. Я закапываюсь лицом в её шею, вдыхаю запах её кожи, её волос, всего, что делает её Дашей.

— Я люблю тебя, — снова вырывается, с хрипом, слишком честно.

Она не отвечает, но её тело отвечает за неё — сжимается, бьётся в том же ритме, что и я.

Мир сужается до её криков, ударов тела о тело, жара, который заполняет всё. Я нахожу нужный угол, и она ломается, приходит в оргазме, срываясь на низкий, надрывный стон. Этого хватает, чтобы и меня утянуть за собой — я рычу, изливаясь в ней, и это наслаждение обжигает, почти до боли.

Мы валимся вместе, спутанные, запыхавшиеся.

Дождь всё ещё колотит по палатке, но здесь — только мы.

Потные, выжатые, но на миг — целые.

Она кладёт голову на мою грудь, лениво рисует круги на коже пальцами, и я думаю: чувствует ли она тоже эту хрупкую ниточку надежды среди всего бардака?

— Как же я тебя ненавижу, — хнычет она и отворачивается, зарываясь ногами в спальный мешок.

Я морщусь, как от удара, но все равно притягиваю ее к себе, утыкаясь во влажные волосы, прямо так и засыпая.

Солнце превращает палатку в душную ловушку.

Стрекот насекомых за её пределами звучит как бесконечный хор, настойчивый и раздражающий.

Просыпаюсь с тяжёлой головой, тело ноет от вчерашнего, а в груди клубится смутное чувство, будто что-то важное ускользает.

Тянусь к Дашке, пальцы ищут тепло её кожи, надеясь поймать тот хрупкий момент, что связал нас ночью.

Может, даже пошалить, пока девчонки ещё спят. Но ладонь натыкается лишь на пустую ткань пола палатки. Даже спального мешка нет.

Первая мысль страшная, что пришли те уроды… .

— Даша?!

В ответ — тишина. Только насекомые не умолкают. И сквозь них слышен женский гомон. Значит всё хорошо.¹

Сажусь, морщусь от жары, которая уже пропитала ткань палатки. Пот липнет к коже, футболка тянет спину.

Вылезаю наружу, щурясь от яркого света. Лагерь пуст: ни костра, ни разбросанных вещей. Только палатка девчонок стоит в стороне, идеально собранная, как будто они тренировались этому всю жизнь.

— Вот чему походы учат, — бормочу с улыбкой, но она быстро гаснет.

Никто не отзывается. Ни смеха, ни привычного подтрунивания. Вообще никакого отклика от Даши. Словно вчера — дождь, её стоны, наши жадные, почти отчаянные прикосновения — было сном. Горячим, слишком живым. Но сном.

— Марк, завтракай и пошли. Вода ушла, нам нужно в город, — голос Даши режет тишину. Ровный, деловой, без намёка на то, что между нами было.

Она стоит спиной ко мне, волосы небрежно стянуты в пучок, несколько прядей выбились и прилипли к шее, влажной от утренней росы.

Склонилась над водой, моет посуду. Движения резкие, почти злые, будто она сражается с тарелками, а не просто смывает жир.