Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 7 – Алекс Стар

Он наклоняется ближе, и меня обдаёт странным жаром. Его дыхание касается моего виска, и по моей спине, от самого копчика до шеи, прокатывается волна мурашек. Я замираю, не в силах ни отстраниться, ни ответить — только чувствую, как холодная гулкая пустота внизу живота сменяется чем-то иным. Горячим. Тягучим. Запретным.

— А теперь, — внезапно меняет тон Сулейман, отступая на шаг и усаживаясь на массивную деревянную скамью у входа, — снимай с меня ботинки.

— Что?! — я, кажется, ослышалась. Стою и хлопаю глазами, как кукла, пока мой свёкр вытягивает свои длинные ноги в дорогих кожаных ботинках, покрытых серой дорожной пылью.

— Дом начинается с порога, Ляля. Или ты думала, что быть женой Алиева — это только кружевное бельё и походы по ресторанам? Я потратил кучу времени, бегая за тобой, делая за сына его работу. Так что давай, покажи, на что ты годишься. Снимай. С меня. Ботинки.

— Да ваш сын! — слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить, — он мне изменил!

Сулейман не двигается. Только смотрит на меня снизу вверх, и в его взгляде я не вижу ни сочувствия, ни удивления. Ничего.

— Это не он изменил тебе, девочка, — его голос становится тише, но от этого только опаснее. — Это ты не смогла его удержать. Вот и будем учить тебя.

— Учить чему?! — я почти кричу, чувствуя, как к глазам подступают злые, унизительные слёзы.

— Учить ухаживать за горячим жеребцом. Особенно, если он чересчур горячий. Удерживать его с в стойле, — рычит он, и в этом рыке прорезается что-то животное, первобытное, от чего у меня подкашиваются колени. — Снимай обувь! Быстро!

Я не понимаю, что со мной происходит. Мои ноги сами подгибаются, и я опускаюсь перед ним на колени. Прямо на холодный каменный пол. Я, Ляля, которая ещё вчера клялась себе, что ни один мужчина больше не заставит меня унижаться, сейчас стою на коленях перед отцом своего мужа и тянусь дрожащими пальцами к его ботинку.

И самое страшное — я не чувствую унижения.

Я чувствую возбуждение. Дикое, тёмное, неконтролируемое возбуждение от того, что я здесь, у его ног. От того, что этот огромный, опасный мужчина смотрит на меня сверху вниз, и его дыхание вдруг становится таким же неровным, как моё.

Я берусь за его пятку, обхватывая дорогую кожу ботинка, и тяну. Ботинок сидит плотно, пошитый явно на заказ, и мне приходится приложить усилие. Мои пальцы скользят по его щиколотке, и я чувствую, какие у него твёрдые, словно вырезанные из камня, мышцы. Сулейман чуть приподнимает ногу, помогая мне, но при этом издаёт какой-то странный звук — то ли вздох, то ли сдавленный рык.

Я тяну второй ботинок, и мои ладони теперь обхватывают его стопу поверх тонкого шерстяного носка. От него пахнет кожей, коньяком и горным ветром. Мои пальцы едва заметно дрожат, и я вижу, как напрягаются его бёдра под дорогой тканью брюк.

— Дальше, — хрипло командует он, и его голос теперь звучит совсем не так властно, как минуту назад. В нём появляется что-то ещё. Голодное. Сдерживаемое с трудом.

Я стягиваю носок с его левой ноги, и мои пальцы нечаянно касаются его горячей, сухой стопы. От этого прикосновения меня простреливает током — снизу вверх, до самой макушки. Я поднимаю на него глаза, и наши взгляды встречаются.

В его чёрных глазах полыхает такой пожар, что мне на мгновение становится страшно. Но этот страх — сладкий, как густой горный мёд, и я не могу отвести взгляд. Он смотрит на меня, стоящую перед ним на коленях с его носком в руках, и в этом взгляде нет ничего отеческого. Совсем ничего.