Книга Развод. Неудобная жена, страница 45 – Яра Славцева

— Мам, можно?

— Конечно.

Она села на край кровати, поджав под себя ноги. В руках — кружка какао. Глаза сонные, но не заплаканные.

— Ты поздно вернулась вчера, — сказала она.

— Был разговор с папой.

— Плохой?

Я усмехнулась.

— А у нас с ним сейчас бывают хорошие?

Кира чуть поморщилась.

— Я не знаю.

И это прозвучало так искренне, что я сразу смягчилась. Она правда не знала. Все еще искала, во что верить. Все еще колебалась. И не обязана была уже сейчас иметь готовые моральные формулы.

— Он все еще мой папа, — тихо сказала Кира, глядя в кружку.

— Я знаю.

— И я все еще его люблю.

— И это тоже знаю.

Она подняла на меня настороженный взгляд.

— Ты не злишься?

Боже. Мой ребенок спрашивает у меня разрешение любить отца. До чего мы дошли.

— Нет, — ответила я. — На любовь к родителю нельзя злиться.

— Даже если он… сделал то, что сделал?

Я сглотнула.

— Даже тогда. Любовь не выключается по кнопке. Иногда она болит. Иногда меняется. Но за то, что ты любишь папу, тебе не должно быть стыдно.

Кира молчала долго. Потом вдруг спросила:

— А ты его еще любишь?

Вопрос врезался в меня так, что я не сразу смогла вдохнуть. Люблю ли я Славу? После всего, после видео, после разговора, после Светланы, после давления через дочь и работу? Ответ должен был быть простым. Но не был.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Я очень долго любила человека, которым он был для меня. А теперь пытаюсь понять, был ли он вообще.

Кира медленно кивнула. Кажется, этот ответ она поняла лучше, чем любой красивый.

---

ГЛАВА 54

ГЛАВА 54

Первый сеанс у психолога прошел тяжелее, чем я ожидала. Детский и подростковый психолог, к которому нас направила Инна Сергеевна, оказалась женщиной лет сорока с мягким голосом и очень цепким взглядом. Ее звали Марина Олеговна.

Она сразу попросила сначала поговорить с Кирой отдельно. Я осталась в коридоре. Тридцать пять минут ожидания показались вечностью. Я сидела на сером диванчике, сжимая сумку, и пыталась не думать, что именно сейчас говорит моя дочь чужому человеку обо мне, об отце, о Светлане, о доме, о том, как развалилась ее жизнь.

Когда дверь наконец открылась, Кира вышла красная, усталая и какая-то подозрительно тихая.

— Теперь вы, Милена Андреевна, — сказала Марина Олеговна.

Я вошла в кабинет и села. Психолог не тянула.

— У вашей дочери сильный внутренний раскол, — произнесла она. — Но не из-за самого факта развода как такового. А из-за того, что ей долго предлагали две конкурирующие версии реальности.

Я похолодела.

— То есть?

— С одной стороны — семейная система, где есть мама, папа, порядок, привычная жизнь. С другой — новая система, которая подается как расширение семьи, а не как разрушение старой. Для подростка это крайне дестабилизирует, если взрослые не называют вещи своими именами.

— Я назвала, — тихо сказала я.

— Да. Но поздно, — мягко ответила Марина Олеговна. — До этого кто-то другой уже успел встроить в голову ребенку нарратив «все не так страшно, просто взрослые сложные».

Я закрыла глаза. Все те же слова, только профессиональнее. И от этого только страшнее.

— Она винит себя? — спросила я.

— Да. И вас тоже. И отца. И ту женщину. И снова себя. Это маятник. Он будет качаться.

— Что мне делать?

Марина Олеговна подалась чуть вперед.

— Не требовать от дочери определенности слишком быстро. Не делать ее свидетелем ваших боев. И, пожалуйста, не спрашивать после каждого контакта с отцом, что именно он сказал.