Книга Бунтарь, страница 48 – Лена Лето

Она делает паузу, достаточно долгую, чтобы я понял — это не выдумка, не терапевтический прием. Она действительно так считает.

— Нет-нет-нет! — Я сжимаю кулаки. — Зачем ты снова всю эту херню с мамой поднимаешь? И я не причиняю себе вред!

— Алкоголь, драки — это аутоагрессия, — спокойным тоном отвечает она. — Это эмоции, с которыми ты не можешь справиться, поэтому направляешь их на себя.

Я выдыхаю. Протираю лицо ладонями.

— Все, хватит… Я просто очень устал…

Она сцепляет руки на коленях, мнет пальцы. Смотрит внимательно — сейчас скажет что-то важное.

— Знаешь, о чем мы говорили с твоей мамой на последней встрече? — Ее голос вздрагивает, меняется, в нем слышит тепло и боль одновременно. — Мы говорили о тебе. О том, каким ты вырос замечательным, сильным и талантливым человеком. О том, что она тобой гордится.

Я зажимаю глаза ладонями, к горлу подкатывает комок слез.

— Заткнись… Пожалуйста, заткнись… — умоляю я.

Но Любовь продолжает:

— Она сказала… — ее голос ломается. — Она… сказала… — голос становится еще тише, — что мечтает увидеть, каким мужчиной ты станешь. Но уже понятно, что ты будешь сильным, как отец, и добьешься всего, чего захочешь. И не сломаешься. И не станешь равнодушным.

Дрожь пробегает по телу. Слезы — горячие и горькие, проступают между пальцами, которыми я давлю на веки.

— Она сказала, — продолжает Любовь, — что ты поэт, даже когда заколачиваешь гвозди. Что ты из тех людей, которые садят деревья в пустыне.

— Ей, наверное, уже много обезбола к тому времени вкололи. — Я улыбаюсь сквозь горючие слезы.

Любовь ласково сжимает мою ладонь.

— Она сказала, что тебе, возможно, будет сложнее всего, потому что ты еще не умеешь отпускать.

— Я скучаю по ней… — голос дрожит, и слезы катятся градом. — Я очень по ней скучаю… — В груди режет, кажется, сердце сейчас разорвется. — Я был рядом, когда она умирала. Отец сидел на краю кровати и держал ее за руку. Я слышал, как он говорил маме: “Ты просто теряешь оболочку, моя женщина с крыльями, но все равно остаешься со мной”. Он замолчал, наверное, ждал ответа, но она уже была очень слаба. Может, вообще уже его не слышала. И потом он сказал: “Найди меня, Мира. Найди в следующей жизни. Только лучше пораньше, чтобы у нас было больше времени”.

Рыдаю, плечи ходят ходуном.

— Когда аппарат показал остановку ее сердца, — продолжаю я сквозь всхлипы, — папино сердце тоже остановилось. По-настоящему остановилось — даже дефибриллятор использовали. Но потом снова пошло.

Чувствую, как на мою ладонь, сжимающую ее руку, капают ее горячие слезы.

— Тебе нужно принять то, что ее больше нет, — мягко говорит Любовь. — Ты не был на похоронах, ни разу не навестил ее могилу — мама для тебя будто еще в больнице. Тебе нужно проститься с ней. Нужно к ней съездить.

Опускаю голову, тяжелую, горячую. Из меня будто тоже ушла жизнь.

Какое-то время я просто сижу и рвано дышу, словно в каком-то вакууме, в космической пустоте. Я думаю о маме, об отце, о детстве. О том, как мы были счастливы. Воспоминания, светлые, теплые, накладываются одно на другое, как листы в папином блокноте.

Без пятнадцати четыре. Валик уже ждет меня на парковке бизнес-центра.

— Без шапки… — с беспокойством говорит он вместо приветствия и распахивает передо мной дверь Гелендвагена. В салоне волнующе пахнет его особенным мужским запахом и сладкой горечью табака.