Книга Бунтарь, страница 42 – Лена Лето

Что-то есть в этом потустороннее. Словно приоткрытая дверь в никуда. Стык миров там, где огонь касается плоти вещей. Где картины, которые могли стать вечными, превращаются в пепел. В этом есть какая-то странная эстетика, более честная, чем все мои попытки что-то изобразить…

Я бросаюсь к огню еще до того, как осознаю, что делаю, и выхватываю из огня обгорелый кусок холста со сливами — край его тлеет, пахнет паленой тканью. Глубоко затягиваюсь и, глядя на картину, стряхиваю пепел с сигареты в снег.

Не могу понять… Я будто что-то нащупал, но не понимаю, что именно. Обгоревшие сливы — это не образ. По крайней мере, это точно не мой образ, он ничего для меня не значит. Тогда почему так сложно отвести от него взгляд?.. Как будто огонь придал этой картине смысл, которого изначально не было.

Возвращаюсь в спальную комнату. Ставлю обгоревший рисунок на стол, подпирая статуэткой папуаса с выставленным средним пальцем. Сажусь на диван и, прикурив очередную сигарету, заложив руку за голову, смотрю на сливы. Дым вьется к потолку, повторяя контур обугленного края холста.

В открытое окно балкона ветер заносит снежинки и хлопья пепла.

Сливы, огонь, снег. Ярость, страсть, любовь. Черная кровь, оранжевая корка на языке племени. Сливы, снег, пепел.

Я ничего не понимаю…

Свешиваю руку с сигаретой с дивана и закрываю глаза.

Я хочу есть. Но есть только пить.

Я хочу быть с Любовью, но ей важнее муж.

Я хочу, чтобы отец снова начал рисовать, но он хочет уйти за мамой.

Я хочу, чтобы мама не умерла.

Может, обугленные сливы обо всем этом?.. О том, что все исчезнет. О невозможности достичь желаемого. О том, что Любовь вернется к мужу, от которого и не уходила. О том, что дорога в ад вымощена не благими намерениями, а вообще любыми?..

О жизни и смерти?

Но мои картины мертвые.

Разве что сливы…

Я подхватываюсь, ужаленный неожиданной мыслью. Возвращаюсь в другую часть мастерской и вытаскиваю из выдвижной полки отцовский блокнот. Несколько лет назад, пройдя многие руки, блокнот случайно оказался в моих. Переплет потрескался, страницы пожелтели. Он пахнет табаком и старой бумагой.

Листаю страницы, наблюдая, как ко мне приближается женщина с крыльями, нарисованная черной гелевой ручкой. Каждая линия, каждый штрих дышат осторожным, почти болезненным признанием. Первый мамин портрет.

А вот эти наброски живые? Если их поджечь, им будет больно, как мне?..

Достаю из кармана коробок. Зажигаю спичку и подношу к блокнотному листу. Пламя мгновенно взлетает по краю страницы тонким жадным языком. Прямо по маминым крыльям…

В панике бросаю блокнот на пол, сверху накидываю какую-то замызганную тряпку и притоптываю ботинком.

Ну пиздец! Ну пиздец!

Не помню, когда мне в последний раз было так страшно.

Поднимаю блокнот — он теплый и почти живой на ощупь. Осторожно перелистываю страницы, они цепляются друг за друга там, где их склеил огонь.

Провожу пальцем по шершавому, обугленному краю. Слава богу, огонь опалил только контуры — у страниц появилась тонкая черная бахрома, словно траурная кайма. До набросков огонь не добрался, только кое-где лизнул крылья.

Я получил ответ — эти наброски живые. В отличие от того, что создаю я. Мои холсты горели молча, как мертвые. Кроме картины со сливами — с ней было иначе, только я не понимаю почему.