Книга Да гори оно всё..., страница 49 – Маргарита Климова

Да что за хрень творится с этим миром?! Выплеснула эмоции — смерть. Не справилась с огнём — смерть. Рубанула отдачей за обиду — и тут тоже смерть.

Сбежать от несправедливого гнева одного самодура и попасть под уязвлённую гордость другого могу только я. Папа Карлос рисковал семьёй и жизнью друга Седорика, спасая мою бедовую голову от топора, так этот одуревший от власти правитель решил исправить оплошность короля Теодории — отвести меня на плаху.

— Так что казни быть. Либо путём сожжения, либо отсечением головы, — рявкает повелитель Пустоши, и у меня падает челюсть.

— А не охренел ли ты, облезлый погонщик варанов? — дёргаюсь, чтобы вскочить, но не могу шевельнуть ни одной частью тела.

Всё как будто одеревенело, корой покрылось и мхом поросло. Да и с голосом ерунда какая-то. Визгливый тембр Ларельки потяжелел и пошёл трещинами, словно пока я валялась в бессознательном состояние, меня скармливали мешком цемента и из пульверизатора опрыскивали, чтобы лучше схватился.

— Заткни её, ведьма! — лупит кулаком по столу Ксарк, и от толстого стекла столешницы отваливается большой кусок, с хрустальным звоном подпрыгивая по полу и с бряканьем утыкаясь в угол.

— Тут или обездвижить, или обезмолвить, — скрипит Верея, качая головой и всем видом показывая, чего думает о высокопородной бестолочи, заигравшейся в кривое правосудие. — Сам хотел, чтобы девочка в памяти была.

— Пусть от души прочувствует весь процесс, суч…, — ехидно ухмыляется карамельный упырь, кривя в оскале рот. Разве что пена с клыков не капает. — Сначала как взрезается кожа, потом как перерубаются позвонки, а следом как свет жизни навсегда вытекает.

— После переруба позвонков я уже ничего не почувствую, урод! — выплёвываю в воздух, хотя огненное нутро жаждет плюнуть доморощенному садисту в рожу. Лавой, чтобы сразу до костей прожгло и мозжечок подкоптило. Ишь, как смакует процесс казни, гурман.

— Значит отпиливать будем медленно, — прищуривается он, сжимая кулаки. — Быстро неинтересно.

А я смотрю на него и прощупываю свою силу, тоскливо скулящую где-то в животе. И не шелохнётся родимая под ведьминым влиянием. Сжалась и не может вырваться из невидимых пут для того чтобы подпалить павлину хвост и спасти мою голову.

— Увидимся на закате, — пинает ножку подбитого стола и выходит из комнаты. Разве что не насвистывает походный марш.

— Ты бы молила о пощаде, глупая, а не огрызалась, — протяжно вздыхает старуха, складывая склянки и глиняные горшочки в корзину. — Этот же дурень сначала убьёт тебя, а потом жалеть будет. Да только не исправить потом. И Варалию не вернуть. Так и вымрем все, не увидев цветущих лугов и дождя тёплого. Охо-хо-х.

Подхватывает заполненную корзину и исчезает следом за своим правителем, оставляя меня обездвиженной и беспомощной. Только мозг мой не обездвижен и регенерирует одну картинку за другой. Вспышками показывает всю прошлую жизнь. Бабулю, с любовью откармливающую меня пирожками и гладящую по пухлым плечам, маму, работающую круглые сутки и радующуюся последние свои годы цветочкам и клубничным грядкам на даче. Даже отца-алкоша, чтоб ему пусто на том свете было.

Особенно вспоминается Жорик и его милое «беляшик». Как он плакал над гробом моим, как убивался, провожая в последний путь. И Мохамад Махмудович, твердящий, что жрать надо меньше, ни с того ни с сего привиделся. Вот прав он был. Моя прожорливость и сгубила меня.