Книга Несносная практикантка, страница 29 – Вероника Фокс

— Потому что ты был прав, – сказал я, поднимая сосуд, где теперь навеки был заточен Темный. – Наша сила – в том, что мы не бросаем своих.

Мы пошли прочь, минуя обрушенные арки, пробираясь сквозь облака пыли. Октябрина молчала, но ее пальцы сплелись с моими, крепко, как веревка, связывающая два берега. Лупа шел впереди, высматривая опасности, но я видел, как он украдкой поглядывает на нас.

Когда мы выбрались из башни, та рухнула окончательно, превратившись в груду камней. Болота вокруг затихли, будто затаив дыхание. Даже туман рассеялся, открыв бледное солнце.

— Что теперь? – спросила Октябрина, ее голос был тихим, но уже не дрожал.

— Теперь, – Лупа прыгнул на валун и вылизнул рану на боку, – нам бы вернуться домой без каких-то приключений…

Я достал сосуд, где мерцал темный дымок – последний след Темного. Октябрина посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то знакомое.

— Он… использовал мои воспоминания, – прошептала она. – Чтобы создать зеркала. Чтобы сломать тебя.

— Но он проиграл, – я открыл сосуд, и струйка света, словно золотая нить, вырвалась наружу, обвивая ее запястье. – Потому что я не один.

Память вернулась к ней волной. Она вздрогнула, слезы брызнули из глаз, но это были слезы жизни, а не отчаяния.

— Пообещай мне, пожалуйста, – я развернулся к Октябрине и взгляд в ее глаза. – Что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не будешь самовольничать.

— Ну… – протянула девушка и ее уголки губ дрогнули. – Я постараюсь…

Октябрина Чехова

Персиковый чай пах летом. Настоящим, тем, что остался в памяти обрывками: спелые плоды, сорванные с ветки, пыльная дорога к бабушкиному дому, смех на веранде. Виктор налил мне вторую чашку, и я заметила, как уголок его губ дрогнул – почти улыбка.

Раньше он так не делал. Раньше его лицо было маской из льда и шипов, а теперь… Теперь он разломил марципановый пирог пополам и молча протянул мне большую часть.

— Спасибо, – прошептала я, ловя крошки на ладонь. Солнце за окном клонилось к закату, окрашивая комнату в медовые тона.

Наш «офис» – бывший старое помещение с дырявой крышей и старым диваном – вдруг казался уютным. Даже Лупа, растянувшийся на подоконнике, мурлыкал, как довольный ребенок. Его раны зажили, оставив лишь серебристые шрамы.

«Как у настоящего воина», – говорил он, но я знала: когда Виктор спит, кот лижет бока, чтобы боль утихла.

— Помнишь, как мы пытались разжечь костер на болотах Топей? – Виктор отодвинул пустую тарелку, и в его глазах зажглась искорка. – Я два часа тер лучину, а ты всё время говорила: «Давай вернёмся, здесь пиявки!»

— Помнишь, как ты сказал: «Пиявки – отличный источник белка»? – рассмеялась я, обжигаясь чаем. – А Лупа чуть не проглотил ту, что прилипла к его хвосту!

Кот приоткрыл один глаз и с лёгким презрением фыркнул:

— Я просто провёл небольшой научный эксперимент.

Виктор рассмеялся. Его смех был глубоким и искренним, и от него даже люстра из оленьих рогов над столом слегка качнулась. Раньше я слышала этот смех только однажды – когда мы заточили Темного в сосуд. Теперь же он смеялся гораздо чаще. Он даже разрешил мне называть его «Митя». И перестал прятать нож под подушку. Хотя об этом я узнала лишь недавно.

— А помнишь зеркала? – я прикоснулась к своему отражению в чашке. Оно больше не расплывалось. – Ты тогда чуть не поверил, что я призрак.