Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 56 – Аурика Рейн

И всё это встало сегодня на одну петлю в небе. Она поднялась в полную силу, открыла золото в глазах при всём дворе, и теперь её видно всем, и тем, от кого он её прятал, тоже. Прежнее укрытие больше не работает. Беречь её придётся иначе: ближе, на виду, опаснее для них обоих. Нынче вечером он уже отдал тихий приказ удвоить стражу у её дверей, не от неё, а ради неё. Завтра найдёт новый повод держать её при себе, под рукой, где сможет заслонить собой. Это всё, что у него осталось вместо права назвать её своей.

Дверь открывается без стука.

— Сядь, мальчик, – говорит Велвен. Голос у него непривычно твёрдый. – Сядь и послушай. Я молчал полтора года, потому что обещал тебе молчать. Сегодня я нарушу обещание, потому что ты наконец готов услышать. Мне есть что тебе сказать. И про неё, и про тебя, и про то, чего ты до сих пор не знаешь.

Каэн смотрит на разбитый кубок, на вино, стекающее по стене.

— Завтра, Велвен.

— Мальчик…

— Завтра. – Голос ровный, и эта ровность стоит ему всего, что в нём осталось. – Сегодня я не дотяну до конца твоего рассказа, не сломав ещё что-нибудь. Уйди.

Велвен уходит. Каэн остаётся один у окна, и где-то в темноте, в гостевом крыле его собственного дворца, спит живая женщина, которую он оставил у алтаря, чтобы спасти, и которую этим спасением едва не потерял навсегда.

Завтра он выслушает Велвена.

Сегодня он просто стоит и впервые за полтора года позволяет себе знать, что она жива.

Зимний сад дворца ночью пуст и тих, в инее по голым лозам, и только наши с Эриком шаги хрустят по подмёрзшей дорожке.

Эрик ан-Севрин не похож ни на кого при этом дворе. Он не ухаживает в лоб, не сыплет придворными любезностями, не ищет за моими словами второго дна. Он просто идёт рядом и разговаривает, и слушает так, будто ему и вправду интересно, что я отвечу.

— На Северной Заставе вам бы понравилось, – говорит он, когда мы доходим до заиндевелого фонтана. – Там не спрашивают, женщина ты или мужчина, прежде чем пустить в небо. Моя сестра командует гарнизоном, и половина её крыла – женщины. У нас в горах говорят так: небо не разбирает, кто под крылом, лишь бы крыло держало.

Я слушаю его и понимаю страшную вещь. С ним было бы легко.

С ним не нужно прятать руки, душить серебро, лгать каждым словом. С ним небо было бы просто небом, не оружием и не ловушкой. Он смотрит на меня тепло и ясно, без второго дна, и в его тепле нет ни боли, ни опасности, ни цепи. Именно поэтому он пугает меня сильнее, чем Каэн. Каэна я не выбирала, он связан со мной кровью и меткой, как рана связана с ножом. А Эрика я могла бы выбрать. И то, что во мне ничего не отзывается на эту лёгкость, что сердце молчит на тёплого ясного человека и кричит на холодного, который меня отверг, говорит мне обо мне самой больше, чем я хочу знать.

У выхода из сада он останавливается и достаёт из кармана что-то маленькое.

— Это глупость, наверное. – Впервые за вечер он чуть смущён. – Но возьмите. У нас на Заставе такую дают перед первым вылетом, на удачу.

Он кладёт мне в ладонь крошечную серебряную застёжку в виде сокола с распахнутыми крыльями, знак клана Севрин.

— Чтобы крыло держало, – говорит он. – Кто бы ни был под ним.

Я беру. Отказаться было бы жестоко, а он жестокости не заслужил. Застёжка тёплая от его кармана. Я ещё не знаю, что однажды она спасёт мне жизнь.