Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 32 – Аурика Рейн

Он впервые за всё утро поднимает глаза. И впервые за все месяцы я вижу его улыбку. Маленькая, кривая, она открывает щербину на месте отсутствующего зуба и углубляет шрам. Мне остаётся только гадать, через что он прошёл за свою долгую жизнь.

Мы идём обратно. Я опираюсь на его руку, и он позволяет, не пряча своей сухой узловатой кисти. Лес уже не страшный, теперь я будто являюсь его частью. Птицы не умолкают, когда мы проходим, но я чувствую, как они смотрят с веток, с почтением, с лёгким страхом, с каким-то особым уважением.

Боковая калитка приоткрыта. Аббатство ещё спит, или делает вид, что спит. Мы проходим тем же путём, что я уходила: прачечная, кухонный двор, лестница, коридор третьего этажа. У двери в мою келью Силен останавливается. Не входит. Только смотрит на меня долго, серьёзно, и в его бесцветных глазах, кажется, стоят слёзы.

— Спи, – хрипло говорит он. Голос у него низкий, надтреснутый, словно он давно им не пользовался. – Спи, дочь Эйры. До полудня тебя не тронут.

Я киваю. Захожу в келью и падаю на кровать как есть, в платье, с забинтованной рукой, с волосами, в которых ещё запутана хвоя и тонкая серебряная пыль. Засыпаю прежде, чем голова касается подушки, будто меня поглощает сама ненасытная тьма.

Метка на запястье под бинтом молчит.

Багровая, тёмная, неподвижная. Из неё будто выкачали всю жизнь, и больше она не горит и даже не тлеет. Связь жива во мне, но мертва где-то между нами. И спать с этим знанием почему-то легче, чем спать с надеждой, что когда-нибудь всё станет, как прежде.

Не станет.

… Я просыпаюсь к полудню от звона колокола.

Звук глубокий, низкий, тяжёлый, он звучит редко, не каждый месяц, и его голос не сразу привлекает мо внимание. Этот звон означает, что у нас гости. Я лежу на боку, открываю глаза, и солнце через окно лежит на полу длинной полосой, золотистой, с пляшущими пылинками. Бок болит. Лопатки горят, как обожжённые. Раненая ладонь под бинтом пульсирует в ритме сердца.

Я жива. И что-то во мне ещё.

Сажусь. Снимаю платье, осматриваю себя. Кожа белая, в синяках, но целая. На лопатке, где раньше было родимое пятно в форме спирали, проступает что-то новое. Тонкий узор, словно нанесённый под кожу серебряной проволокой. Я не вижу его сама, но чувствую пальцами: рельеф. Маленькие выпуклые линии, повторяющие герб клана.

Я сама себе метка теперь. И эту метку уже никто не сможет закрыть, потому что у неё нет другой стороны.

Послушница приносит воду, хлеб, миску бульона. Не смотрит мне в глаза. Ставит на стол и быстро уходит.

Мне неуютно. Кажется, она знает. Все они знают, даже те, кто не выходил из келий этой ночью. Наверняка многие слышали рёв дракона и видели пролетавшую над лесом фигуру.

Я ем медленно неловкой левой рукой. Бульон солоноват. Хлеб тёплый. И тело благодарно отзывается.

Колокол звонит снова единыжды. Значит, гость уже в воротах.

Но я не подхожу к окну, чтобы посмотреть, кто пришёл к нашим стенам.

К вечеру настоятельница заходит ко мне в келью без стука, как всегда. Стоит на пороге, и лицо у неё ровное, без вчерашнего отчуждения. На щеке след сажи: она была в кухне или в часовне.

— У ворот путник, – говорит она. – Магистр учёный, в дорожном плаще. Просит приюта на несколько дней. Зовут Тордан.

Имя падает в комнату, как камень в чашу. Я знаю это имя из дневника матери: "Тордан здесь. Говорит, нужно уходить".