Книга Опрокинутый в жизнь, страница 44 – Алексей Небоходов

Мила подняла заплаканное лицо от груди Вани:

— Не могу домой, — прошептала она хрипло, — там всё напоминает об Ольке. Фотографии, подарки, её вещи… Она же постоянно у меня ночевала, когда работала в ночную смену…

Петя смотрел на Милу и видел не просто плачущую девушку, а человека, у которого отняли половину жизни. Мила и Ольга всегда были парой — не в романтическом смысле, а в том особом значении слова, когда два человека становятся продолжением друг друга. Заканчивали фразы друг за друга, смеялись над одними и теми же шутками, помнили общие истории так, будто делили одну память на двоих.

А теперь Мила осталась одна, и эта внезапная половинчатость существования была, возможно, страшнее самой смерти.

В баре стояла тишина. Телевизор перешёл от новостей к прогнозу погоды, но никто уже не слушал — каждый был ошеломлён этой, уже второй за месяц, смертью, поглощён скорбью или воспоминаниями об Ольге.

За окном светило яркое солнце, на набережной играли дети, мимо проходили туристы с мороженым — обычное воскресенье в приморском городке. Жизнь продолжалась с тем безразличием, которое кажется почти оскорбительным, когда случается горе. Как может мир оставаться прежним, когда в нём больше нет Ольги Никитиной — девушки с внимательным взглядом, которая любила свою работу, читала, училась, умела дружить?

А в дальнем углу бара старик Михалыч перекрестился — неловко, непривыкшей к этому жесту рукой, но искренне, с той внутренней верой, которая приходит не от церковных обрядов, а от понимания хрупкости человеческой жизни.

Петя поднимался по лестнице, считая ступеньки:…шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять… На шестьдесят восьмой он остановился перед дверью квартиры, ощущая в кармане отсутствие ракушки, которую отдал Кире. Пусто там теперь. Но пустота эта была какая-то правильная, нужная. Лёгкая улыбка тронула губы, когда вспомнил, как они пили чай (он — из синей чашки с маяком) и говорили о море: она сказала, что каждый раз оно другое, а он ответил, что это и пугает, и успокаивает. Хотелось рассказать об этом маме — о Кире, о чашке, о разговоре, о том, что сегодня снова получилось нормально поговорить с человеком. Ключ повернулся в замке, и дверь открылась в тишину. Глухую, ватную.

Парень замер на пороге. Не сразу понял, что зацепило. Квартира всегда встречала смесью звуков — бормотанием телевизора, который Игорь не выключал даже ночью, звяканьем посуды на кухне, шарканьем маминых тапочек по линолеуму. Сейчас же — ничего. Тихо, как в пустом классе после уроков. Только лампочка в коридоре мигала, дёргалась — она барахлила уже месяц, и никто не менял.

— Мам? — позвал Петя, шагнув вперёд.

Голос ушёл в пустоту. Он разулся, поставив кроссовки носками к двери, как учила мама. «Чтобы быстрее выбегать, если что», — говорила она в те времена, когда ещё умела шутить. Она давно не шутила. Петя старался не думать об этом.

— Мам, ты дома? — уже громче.

Никто не отозвался. Петя прошёл в гостиную, оглядываясь. Что-то изменилось, но что? Журнальный столик оказался пуст — ни пепельницы с окурками, ни разбросанных газет Игоря, ни грязных стаканов. Подушки на диване лежали ровно, не скомканные, как обычно после того, как отчим дрых там днём. Пульт от телевизора лежал на полке, будто его специально туда положили.