Книга Опрокинутый в жизнь, страница 26 – Алексей Небоходов

Но эта девушка смотрела иначе — прямо и открыто, с лёгким любопытством, но без жалости. Она не отводила взгляд, не делала вид, что занята чем-то другим. Просто смотрела.

Девушка слегка кивнула ему и снова подняла фотоаппарат, теперь направив его в сторону Пети. Он не знал, сфотографировала она его или просто сделала вид, что щёлкнула.

Кира Волкова смотрела на мир через видоискатель. Солнце жгло кожу, песок набивался в сандалии, а волны шумели так монотонно, что нервы сами собой отпускало. Сквозь объектив пляж Сегадайска выглядел иначе — не скоплением потных тел и детского визга, а набором композиций, контрастами, немыми историями. Девушка фиксировала их машинально, не задумываясь, зачем ей эти снимки и кто их когда-нибудь увидит.

«Никон» висел на шее, отгораживая фотографа от реальности. Кира поймала в кадр группу подростков, играющих в волейбол — загорелые тела на фоне синей воды. Щёлкнул затвор. Пожилая пара под выцветшим зонтиком читала одну книгу на двоих. Ещё щелчок. Молодая женщина на ярко-оранжевом полотенце прикрывала лицо от солнца журналом. Ещё кадр.

Девушке было двадцать пять лет. Короткая мальчишеская стрижка, льняная рубашка поверх купальника. Украшений почти не было — только тонкий серебряный браслет на запястье, напоминавший о ком-то, кого здесь не было. Если бы кто-нибудь фотографировал саму Киру, он увидел бы человека, который старательно делает вид, что не существует. Она держалась на границе пляжа, где песок переходит в бетон набережной, будто сама не знала, кто она — отдыхающая или наблюдатель.

В Сегадайске Кира жила несколько месяцев, но город всё ещё казался ей чужим. Продавщица в булочной на углу помнила её имя, почтальон кивал при встрече, соседка иногда просила присмотреть за котом — но прирасти не получалось. Впрочем, именно из-за этого девушка и держалась за Сегадайск — из-за готовности города не замечать, за молчаливое позволение дышать, не объясняя никому, почему каждый вдох даётся с трудом.

Пляж жил своей жизнью. Старые зонтики с выгоревшими полосами, полотенца всех мыслимых цветов, разбросанные по песку, пластиковые шезлонги с трещинами на подлокотниках, надувные матрасы, дрейфующие у берега. Кира снимала всё подряд, собирая архив чужого лета, чужого беззаботного счастья, будто хотела, накопив достаточно кадров, наконец понять, как устроена нормальная жизнь.

Семья появилась в поле зрения внезапно — мать, отец и мальчик лет пяти, вышедшие из воды и теперь идущие по кромке прибоя. Их выделяло не счастье — на пляже все делали вид, что счастливы, а что-то между ними, какая-то связь, которая не рвалась, даже когда ребёнок отбегал вперёд или отец на секунду останавливался, чтобы поднять ракушку.

Кира навела камеру. Ребёнок прыгал, разбрызгивая воду, родители держали его за руки с двух сторон, поднимая над особенно большими волнами. Щёлкнул затвор. Мать наклонилась, убирая мокрую прядь с лица мальчика, привычно, не думая. Ещё щелчок. Отец — высокий, с наметившейся лысиной — остановился и поцеловал жену в висок, как будто это ничего не стоило. Ещё кадр.

Взгляд ребёнка — доверчивый, распахнутый — застал Киру врасплох. Что-то в этих глазах… Камера опустилась, но было поздно.

Воспоминание накрыло её без предупреждения. Сначала пришёл запах антисептика — тот, что въедается в стены, простыни и кожу. Больничный запах из Санкт-Петербурга, связанный с последней встречей с братом, вдруг настиг её здесь, на солнечном берегу моря.