Книга Опрокинутый в жизнь, страница 147 – Алексей Небоходов

Она ожидала боли, но в первый момент ничего не почувствовала — только тёплый укол где-то очень глубоко и тупое отвращение. Потом пришла боль — жёсткая и скручивающая, потому что всё было очень быстро и очень грубо. Он двигался так, словно она была уже не человеком, а предметом. В какой-то момент Мила поняла, что он даже не смотрит на неё — глаза полуприкрыты, губы чуть приоткрыты, лицо вытянулось в сосредоточенность, будто он вспоминал что-то далёкое. И всё это время не переставал сжимать ей запястья, даже когда она уже не вырывалась.

В голове осталось только это: воздух, боль и ожидание, когда он отпустит. Страх куда-то делся, вместо него было что-то тупое и механическое, словно она случайно включила не тот канал и не знала, как переключить обратно.

Её бросило в жар, потом в озноб. Она попыталась укусить его за руку, но челюсть не слушалась, губы пересохли. Он почувствовал выпад и перевернул её лицом вниз, уткнув в спинку дивана. Всё повторилось — удары бёдрами, короткие злые рывки, от которых подушка под лицом стала мокрой от слёз и слюны.

Движения замедлились, и над ней повисло сбивчивое тяжёлое дыхание — его, не её. Ладонь прижалась к затылку, другая прошлась по спине. На секунду ей показалось, что всё кончилось. Потом он вдавил её лицо в подушку.

Воздух кончился сразу, кровь застучала в ушах громче всех остальных звуков. Под его весом каждый вдох давался труднее, на губах — привкус ткани, мокрой от её собственной слюны.

Она не запомнила, когда давление стало последним. Локоть на горле, чужое тело сверху — всё смешалось в одно сплошное давящее пятно. Мышцы ещё пытались напрячься, но сил не осталось. Последнее, что она увидела: его лицо — равнодушное, с опущенными веками. Он наклонился и кончиком пальца провёл ей по губам. Потом её глаза перестали видеть.

Мила лежала на диване в разорванной одежде, руки вдоль тела, ноги застыли под неловким углом — а в квартире по-прежнему пахло выпечкой и тикали часы на стене.

Гость поднялся без спешки, привычно поправил одежду и подошёл к окну. Отодвинул занавеску, взглянул вниз: дворник по-прежнему курил у стены, и ничего на этой улице не поменялось.

Он вернулся к столу, поднял чашку, из которой пил, и вылил остатки чая в раковину. Вымыл и поставил обратно, чуть подвинув к краю. Руки у него не дрожали — он по-прежнему находился в гостях, просто задержался дольше обычного.

Чайник на плите остыл, печенье в вазочке так и лежало нетронутым, лимон и сыр засыхали на блюдце — кухня выглядела так, будто хозяйка просто вышла и сейчас вернётся.

Дверь за ним захлопнулась мягко, без стука. В квартире не осталось ни одного живого звука, только часы на стене продолжали тикать — ровно и безразлично, как тикали час назад.

На полу у дивана лежала чашка — расколотая надвое, в луже остывшего чая. Осколок скользнул по линолеуму, оставив едва заметный след.

За окном кричали чайки, и тёплый свет лампы лежал на мебели — точно так же, как час назад, когда на столе стояли две полные чашки.

Утро просочилось в квартиру через немытые стёкла и легло полосой Солнца на подоконник, прямо на ряд ракушек — Петя выкладывал их прошлым вечером, а Кира не убрала, чтобы он любовался ими за завтраком. Пыль над подоконником мелко кружилась в световой полосе, почти незаметная. Лаванда с балкона уже не перебивала запах вчерашнего чая, зато тянула по коридору густой, тягучий дух, от которого хотелось открыть окно. На кухонном столе стояли две вчерашние чашки: одна — со следами помады, вторая — пустая, Петина, с прилипшим крошечным жучком на донышке.