Книга Опрокинутый в жизнь, страница 125 – Алексей Небоходов

Его руки сжимали её бёдра с такой силой, что завтра там остались бы синяки. Если бы было завтра. С каждой секундой Наташа всё отчётливее понимала, что для неё завтра не наступит, что она станет пятой — пятой женщиной, чьё тело найдут с синяками на шее, с песком в волосах и на коже, с доказательствами насилия на внутренней стороне бёдер.

Боль сменялась онемением — сознание отделялось от тела, пытаясь защититься от происходящего. Мысли плыли, перескакивая с одного на другое. Она думала о маме, которая всегда учила не гулять поздно…

Он продолжал двигаться, его дыхание становилось всё более частым, лицо искажалось гримасой, в которой Наташа раньше видела страсть, а теперь не видела ничего — пустота, автоматизм, работающее тело без человека внутри. В какой-то момент боль стала настолько сильной, что у неё закружилась голова, и мир на секунду погрузился во тьму. Когда сознание вернулось, она поняла, что он заканчивает — тело над ней содрогалось в последних спазмах удовольствия.

Когда всё было кончено, он не отстранился, замер, нависая над ней, глядя в её лицо с пристальным, изучающим вниманием. Смотрел так, как энтомолог смотрит на бабочку, которую только что пришпилил булавкой к картону.

Наташа почувствовала, как его руки, только что державшие её бёдра, медленно поднимаются вверх — по рёбрам, к груди, к шее. Пальцы скользили по коже с новой целью. Она не сопротивлялась — тело обессилело, воля ослабела, всё кончилось. Только глаза, полные слёз, продолжали смотреть на него, пытаясь найти хоть что-то от человека, которого она любила.

Его руки сомкнулись на её горле — не сразу, а постепенно увеличивая давление, растягивая каждую секунду её угасания. Лёгкие начали гореть от недостатка кислорода, перед глазами поплыли чёрные точки, кровь стучала в висках всё громче, всё быстрее.

Наташа не сводила взгляда с его лица — с этих знакомых черт, искажённых наслаждением от её мучений. За его спиной, высоко в чёрном небе, висела луна — та же, что освещала их первый вечер в «Маяке», их прогулки по набережной, всю её жизнь в этом городе.

Его руки разжались. Тело Наташи обмякло, голова безвольно запрокинулась набок. Глаза, секунду назад полные ужаса и мольбы, застыли, невидяще глядя в черноту неба. Луна отражалась в них — равнодушная, неизменная, — но видеть её было уже некому.

Он встал, тяжело дыша, глядя на распростёртое тело у своих ног. Волосы Наташи разметались по мокрому песку, спутанные, полные песчинок. Разорванная одежда обнажала белую кожу, на которой проступали тёмные синяки — следы его пальцев.

Волна докатилась до ног Наташи, залила её ступни и отступила, оставив на коже блестящие капли. Море не изменило ритма, не замедлило своего извечного шума. До рассвета оно успеет слизать все следы с песка, и останется только тело — чужое, ненужное, как выброшенный прибоем мусор.

Лунный свет, отражаясь в волнах, ложился на тело Наташи — она лежала неподвижно, лицо запрокинуто к небу, глаза открыты. Губы ещё хранили форму последнего выдоха. Руки, раскинутые на песке, казались неестественно белыми. Через час они окоченеют, через сутки потемнеют, а пока — пока она выглядела так, будто уснула и забыла проснуться.

Первыми вернулись крабы — маленькие, юркие, они выбрались из норок и деловито засеменили по кромке воды. Один приблизился к неподвижной руке Наташи, тронул клешнёй холодеющие пальцы и поспешно отступил. За ними прилетели чайки, привлечённые движением на пустом берегу. Они кружили над телом, хрипло крича — им было всё равно, кто лежит внизу.