Книга Дневник Берии, страница 52 – Алан Эмлин Уильямс

О его личной жизни мне не удалось найти никаких упоминаний. Это, по-видимому, давало два важных преимущества: не только делало «дневники» еще более ценными с исторической точки зрения, но также означало, что мы могли почти безнаказанно предаваться нашим фантазиям о личных привычках Берии. Однако это представляло для меня особую проблему. В первые несколько дней написание казалось мне нетрудным, почти легким; и меня больше всего беспокоило то, что Борис будет выполнять большую часть работы, а моя будет представлять собой своего рода синекуру, сводящуюся к печатанию своих текстов на английском только для того, чтобы их перевели обратно на русский. Но теперь я понял, что от меня потребуется определенный творческий подход к написанию, для того чтобы книга оказалась действительно убедительной; Борис предоставлял лишь справочную информацию, а от меня требовалось не только создавать непристойные описания сексуальных похождений тирана, но и подкреплять их художественно обоснованным пониманием характера этого человека. Он предстал передо мной как жестокий, циничный, эгоистичный негодяй, который добрался до вершины и, оказавшись там, был полон решимости получать удовольствие. И, перечитывая мною написанное, я также обнаружил в его признаниях некую обезоруживающую откровенность, порой даже не лишенное юмора смирение, словно Берия осознавал, какое он чудовище, и не хотел лукавить или пытаться выгородить себя.

Я даже внушил себе, что эта часть «дневников» была не столько мистификацией, сколько законной попыткой объяснить характер великого злодея. Задача Бориса была сложнее: она относилась к самой сути искусства фальсификатора. Сколько из доказанных фактов следует включить? И сколько из них Берия может непреднамеренно исказить?

Я вспомнил, как читал разгромную критику мемуаров Хрущева, написанную ведущим советологом, который указал на ряд фактических ошибок. Но Хрущев – если принять официальную версию – писал бессвязные воспоминания на пенсии. Точно так же и Берия, по-видимому, писал не для денег или потомков, а в свободные минуты предавался случайным саморазоблачениям. Вряд ли он – особенно после обильной ночной попойки, когда впереди целый день интриг, – стал бы возвращаться и пересматривать свои последние записи, сверяя каждый факт и дату с официальными документами, какими бы они ни были.

В конце концов мы пришли к компромиссу. Я работал над личной жизнью этого человека, которую, как мы согласились, было практически невозможно проверить или оспорить. Борис не только собирал основу книги вокруг доказанных фактов, но и вводил в нее множество малоизвестных деталей, некоторые из них частично поддаются проверке или, по крайней мере, правдоподобны, а другие просто выдуманы: протоколы секретных встреч; телефонные разговоры; смесь фактов, вымысла, аллюзий и намеков, которая постепенно, стежок за стежком, разрушит большую часть ткани академических теорий, не только не затронув, но и укрепив другие; подтверждая отдельные гипотезы и ситуативные допущения одних историков и подрывая или разрушая позиции других. Несомненно, у многих экспертов возникнет соблазн оспорить подлинность работы исключительно по личным соображениям; однако другие поспешат приветствовать ее как ценное «доказательство» того, что до сих пор было лишь предположением.