Книга Художник, страница 94 – Джек Тодд

Всего несколько аккуратных, отточенных движений: выхватить нож из внутреннего кармана пиджака и по дуге опустить вниз, вонзить прямо в уродливый цветок на платье матери. Я улыбаюсь, а по ткани расползается темно-красное пятно. Мать вздрагивает, глаза ее расширяются от ужаса, и несколько мгновений она тупо хватает ртом воздух, не понимая, что происходит.

От сотрясающего подвал крика хочется поморщиться, но я держу лицо. Нет, мама, мы не будем играть по твоим правилам. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Удивительно, как легко оказалось преодолеть этот барьер. В моей жизни было немало жестокости, и много раз я тренировался на кошках и собаках, но настоящая работа с человеческим телом не шла с этим ни в какое сравнение. Блеск в глазах матери теперь совсем другой. Почти правильный.

Почти.

Когда она отползает в сторону, впиваясь ногтями в земляной пол подвала, я медленно шагаю за ней. Опускаюсь рядом и пальцами беру мать за подбородок. Сколько страха, сколько немого восторга: наверняка она не верит, что я способен на такое. Разве ты не видишь, сколько сил вложила в мое воспитание? Разве не замечаешь, что я иду точно по той тропе, куда ты сама меня направила? Но вслух я не произношу ни слова.

— Что ты делаешь? – шепчет она. Голос ее дрожит от страха. – Дорогой, ты не…

— Тс. – Я прикладываю палец к ее губам, провожу ножом от подбородка до ключиц. – Ни слова больше, мама. Иначе ты снова все испортишь. Я хочу, чтобы ты кое-что поняла: каждый человек прекрасен по-своему, но только один раз. И я не знаю, смогу ли сделать хоть сколько-то прекрасной тебя. Предательство не красит человека, мама.

Может быть, она сумеет понять меня хотя бы сейчас. Неужели я о многом прошу? Толика понимания, принятия от родной матери, но та вновь меня разочаровывает: дергается, отталкивает меня в сторону и бросается к лестнице, неуклюже взлетает по ступенькам вверх, зажимая рану под правой грудью.

Но пути назад нет. На мгновение я опускаю взгляд на заляпанный кровью пиджак и отвратительные пятна на белых манжетах рубашки. Когда я закончу писать картину, придется разобраться не только с телом, но и с одеждой. К счастью, в укромном месте у меня припрятан далеко не один такой пиджак. Завтра я снова появлюсь на Пайнхерст-Драйв как ни в чем не бывало и поздороваюсь с миссис Харрис, зайду домой к отцу. Может быть, выражу сочувствие, если к тому моменту тело уже найдут.

Но до завтра нужно еще дожить.

В несколько широких шагов я догоняю мать. Хватаю за ворот платья и тащу обратно безо всякой осторожности. Когда-то она была человеком, но сегодня – всего лишь холст. И меня вовсе не трогает ее растрепанный вид, когда она валится на пол. Не трогают судорожные крики боли, когда я наступаю на ее ладонь носком ботинка – как глупо со стороны матери было тянуться за выпавшим из кармана в порыве схватки ножом.

Холст не должен сопротивляться художнику. Разве никто не объяснил ей правила?

— Не стоит, мама, – говорю я безо всякого выражения. Стягиваю лодыжки матери бечевкой, что торчала из ближайшей коробки. Холст на этюднике нужно чем-то закрепить. – Я ведь просил не портить ничего хотя бы сегодня.

— Ларри!

Как глупо звучит мое имя, когда срывается с ее сухих, потрескавшихся губ. А ведь все могло сложиться иначе. К счастью, мать никогда не задумывалась, что со мной происходит. Я существовал лишь тогда, когда она сама того желала. Но все это в прошлом. Веревка плотно стягивает еще и запястья. Все это в прошлом, и теперь мое имя зазвучит иначе.