Книга Художник, страница 92 – Джек Тодд

Вот и мать осталась дома.

Я открываю парадную дверь своим ключом, осматриваюсь и недовольно поджимаю губы. Вешалка в коридоре перекошена, обувь разбросана как попало, будто не стоит рядом обувница, а слой пыли на тумбочке, где валяются ключи, настолько толстый, что, проведи я по нему пальцем, на светлых перчатках остался бы след. Мать вовсе не изменилась с годами, просто решила, что ее жизнь теперь другая – спокойная, счастливая, нормальная.

Из гостиной тянется до боли знакомый запах свежих лилий – терпкий, назойливый, едва ли не удушливый. Что-то никогда не меняется, правда? Я с отвращением кривлюсь, в гостиную даже не заглядываю – поворачиваю в сторону подвала, различив приглушенные шорохи со стороны лестницы. Там, внизу, горит свет, и длинная тень матери мечется по подвалу туда-сюда. Щелкает замок. Тихо и осторожно, стараясь не издавать ни звука, я спускаюсь в подвал, да так и замираю на нижних ступенях лестницы.

Мать и впрямь порхает от одного стеллажа к другому: заглядывает в кучей сваленные коробки, чуть не задевает плечом старые лыжи, приставленные к стене в углу, напевает себе под нос. Здесь, в этой груде старого хлама, ей самое место. Наверняка где-то на дне коробок спрятаны и мои вещи, быть может, тот самый этюдник, которым я пользовался в школьные времена. Палитра, где я смешивал краску и подбирал идеальный оттенок красного. Столько лет прошло, а мать так ничего и не поняла. Так ни о чем и не догадалась.

— Боже мой! – восклицает она удивленно, когда наши взгляды наконец пересекаются. Улыбается и поспешно вытирает ладони о полы длинного домашнего платья. Даже изящного, если бы не причудливо завязанный пояс и заткнутое за него кухонное полотенце. – Дорогой, ты меня напугал до дрожи. Ты разве не должен был приехать завтра? Только посмотри на себя, совсем уже взрослый.

И улыбка ее могла бы быть теплой и доброй улыбкой матери, гордой собственным сыном, – как-никак, я скоро окончу колледж и двинусь дальше, к своей мечте. Мать считает, будто мне жутко хочется стать квалифицированным психотерапевтом. Я же уверен, что главное – найти тот самый оттенок красного и нанести его на идеальный холст. Возможность забраться поглубже в чье-то сознание – всего лишь приятный бонус, достойное прикрытие. Сколько пустых, тусклых глаз я видел в кампусе? Столько же, сколько и донельзя ярких. Пусть недостаточно, но все же.

— Все-таки ты тоже сентиментален, правда, дорогой? – продолжает мать, качая головой. – Взгляни, сколько всего погребено в нашем подвале. Уверена, если покопаться как следует, можно найти твои первые рисунки или нотные тетради, которыми ты пользовался в школе.

Сентиментальности во мне ни на грош. Я едва заметно качаю головой и спускаюсь в подвал. Дверь наверху моими стараниями надежно заперта, и с большой вероятностью мать отсюда уже не выберется. Слышимость в подвале просто отвратительная, и если кто и мог ее услышать, так это отец в гостиной. Но тот сейчас далеко от дома, быть может, в половине пути до любимого торгового центра. Гарри и Стивен повиснут на нем часа на три, не меньше. А миссис Харрис, если и вернется раньше, с годами стала сильно хуже слышать.

Наш грязный, заставленный старьем подвал с тусклой лампой на голом проводе, что свисает с низкого потолка уже который год, сегодня станет этюдником для первого настоящего холста. Разве подходит на эту роль кто-то другой? Склонив голову, наблюдая за матерью, я уверяю себя: из нее получится отличная картина, если только я постараюсь как следует.