Книга Художник, страница 6 – Джек Тодд

С ней что-то не так.

— Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? – Я прислушиваюсь к вопросам прокурора вполуха.

Заседание – сплошной фарс. У нас есть свидетель зверств этого чудовища, к чему формальности? Тот все равно не признается и станет все отрицать, лишь бы выбить возможность остаться на свободе.

— Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я все-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка. – Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее зверя, нежели человека. Выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. – И да, я признаю свою вину. Никто другой не сумел бы создать ни одну из этих картин.

Прокурор явно собирается задать еще несколько вопросов, но не успевает. Убийца сильно разговорчив, и меня в очередной раз перекашивает от отвращения.

— Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, – обращается Роудс напрямую к Аманде, смотрит на нее куда пристальнее, чем на прокурора, и улыбается. Кто бы мог подумать, что это можно делать настолько отвратительно. – Совершенство требует идеального результата, а ты живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, и твои глаза… Твои глаза, дорогая, мне уже не помешают.

— Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, – возмущается адвокат.

— Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.

Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови. У меня уже нет сил наблюдать за этим человеком: меня раздражает его уверенность в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовет себя художником и считает адекватным вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.

Назвать так свои деяния может лишь поистине съехавший с катушек человек.

Когда я приехал на опознание жены, меня едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка оказалась вскрыта с хирургической точностью, на руках не хватало нескольких пальцев, а сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Душевнобольные всегда и во всем ищут какой-то символизм.

Со стороны слышно, как дочь бормочет себе под нос, и я наконец обращаю на нее внимание: ее взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него большими серыми глазами и шевелит губами – слов разобрать я не могу, даже сидя неподалеку от нее, – и в этот момент выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и Роудс.

Боже, мне не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.

— У нее частые вспышки гнева, она не может забыть случившееся и простить обидчика, – как-то объясняла мне психотерапевт дочери, доктор Браун. Святая женщина, которая помогла мне избежать многих проблем с покалеченным ребенком. Работать с больными должны врачи, остальных их травмы уже не касаются. – Но пробиваются и отголоски восхищения. Понятия не имею, что так на нее повлияло, она отказывается об этом говорить. Я надеюсь, мы сможем с этим поработать и оно не перерастет в настоящий стокгольмский синдром, мистер Гласс. Проследите, пожалуйста, чтобы ничто дома не напоминало Аманде о пережитом.