Книга Художник, страница 3 – Джек Тодд

Поодаль, в самом углу узкого прохода, раздаются хрипы и подвывания. О, я знаю, что это такое. Никогда не пытался откусить больший кусок пирога, чем способен проглотить, но эта девчонка стала катализатором при выборе жертвы. Я просто не мог не взять ее с собой.

Тогда казалось, что она сможет стать достойной частью картины. Каждый художник рано или поздно приходит к мысли, что холст стал маловат: хочется замахнуться на огромное полотно и ни в чем себя не ограничивать. И я не исключение.

Вот только девчонка до сих пор жива. Скулит в самом углу, поджав под себя ноги, смотрит дикими испуганными глазами и дергается, сдерживая рвотные позывы. Светлая блузка и длинная синяя юбка перепачканы в крови, на руках десятки следов от игл, а на спине – на спине красуются ровно четыре паучьи лилии, написанные моей рукой.

Я прикрываю глаза от удовольствия, вспоминая, как она реагировала на эти прикосновения: в охрипших пронзительных криках слышались не только боль и отчаяние, но и совсем другой звук – восторг, какого я никогда не слышал в воплях жертв. В широко открытых глазах смешались ужас, отвращение и любопытство. Зрачки то и дело сужались и расширялись, она дрожала от моего хриплого шепота, когда я говорил, насколько прекрасны ее крики.

Медленно, лениво приподнимая веки, перевожу на нее взгляд – и девчонка смотрит в ответ, словно не может иначе. Ее губы дрожат, она прижимается израненной спиной к высокой металлической полке, сверху донизу забитой инструментами, и старается не поворачиваться. Она готова заглянуть в мои глаза, которые проклинала сотню раз за прошедшие четыре дня, но не готова рассматривать шедевр, в который я превратил ее мать.

Зря.

Выражение глаз девчонки напоминает мое собственное: когда-то, много лет назад, я увидел его в зеркале и понял, что люди просто отвратительно уродливы. Неважно, как выглядят и чем занимаются: в них нет ни искры, ни красоты, ни изящества. Люди бывают прекрасны в один-единственный момент – перед смертью, когда в широко раскрытых от ужаса глазах пляшут искры, а последние крики разрывают тишину, когда тело из бесполезного мешка костей и плоти превращается в настоящий шедевр.

Понимает ли девчонка, что ей уготована та же участь? Из нее выйдет чудесный цветок. Она хватается исцарапанными руками за металлический каркас и пятится, стоит мне только подойти.

— Тебе некуда бежать, дорогая, – мрачно улыбаюсь я, а она вздрагивает.

— Монстр. – Бормотание настолько тихое, что едва могу расслышать.

Это слово она повторяет чаще прочих, в страхе открещиваясь ото всех попыток приобщить ее к искусству. А ведь ей здорово повезло оказаться моим первым – и последним – зрителем. Никому до нее не удавалось насладиться процессом моей работы, никто не видел наброски моих картин. И работа эта восхитительна в своей изящности, несмотря на то что девчонку несколько раз вывернуло наизнанку, когда я демонстрировал ей детали.

Она пока еще слаба, но на дне ее глаз виден потенциал. Желание сломать внешнюю оболочку, докопаться до сути и извратить ее личность посещает меня далеко не впервые за четыре дня. Разрушить навязанные обществом рамки, выпустить наружу ее тьму, позволить внутренним демонам поглотить то существо, каким она пытается быть.

Хочется изменить девчонку до неузнаваемости – создать прекрасного человека, смерть которого станет самым ярким и запоминающимся представлением. Она часто и испуганно дышит буквально в паре сантиметров от меня, старается сжаться в комок, будто думает, что так я перестану ее замечать.