Книга Художник, страница 38 – Джек Тодд

Плевать на раны, на ненависть, да вообще на все. Я хочу сорваться прямо здесь и сейчас – глубоко в пропасть, где мне самое место. В пропасть, куда я утяну его за собой.

Монстр едва слышно отсчитывает ритм собственных движений – от одного до четырех – и ни разу не сбивается. Как же я завидую его умению держать себя в руках. Под его самодовольным взглядом я сама постепенно таю и ломаюсь, чувствуя, как меня сносит волной такой разной боли. Низ живота ноет, руки и внутренняя сторона бедра горят от порезов, а я не могу даже шеей двинуть: стоит дернуться, и какая-нибудь из игл войдет слишком глубоко.

Тварь. Ублюдок. Сексуальный мудак. Извращенец.

О нет, извращенка здесь только я.

— Ты…

— Заткнись, дорогая, – перебивает монстр, прежде чем я успеваю выдохнуть несколько слов между болезненными стонами. Его голос звучит с еще большим надрывом, чем раньше. – Не порти кульминацию.

Новый поцелуй такой же грубый, как и предыдущий. Яростный и развязный. Глубокий. Жадный. Ритм движений все-таки сбивается, и монстр коротко, хрипло стонет мне в рот.

В этой твари все-таки осталось что-то человеческое. Так странно, что сейчас я совсем не хочу его отпускать. Лучше ненавидеть до самой смерти, чувствовать его в себе вместе с бесконечной болью, научиться распускать восхитительные цветы и в один прекрасный день превратить его в один из таких.

Ради этого я не против постоять на коленях.

12/2014

Roses are red, and my heart is black

We creep about the floor to indulge like rats

Enraptured, we walk to nurse our obsession

Cause the roles that we play are paved with cruel intentions

Motionless in White – Rats

— Как ты себя чувствуешь, Аманда?

Доктор Браун смотрит на меня с той же теплой улыбкой, что и всегда, – наверняка надеется, что наши сеансы психотерапии подходят к концу. В последний раз мы виделись полгода назад, и уже тогда она утверждала, что мы достигли потрясающих результатов. Что-то я сильно в этом сомневаюсь. Полгода назад я смотрела в глаза умоляющей меня остановиться Саманты Джонс и улыбалась, отсекая той язык.

Мне понравилось.

Я пыталась скрыться от этих мыслей, старалась сделать вид, что со мной все в порядке, но все без толку. Мне ведь понравилось ощущение собственной власти над чужой жизнью, возможность заставить жертву произнести те слова, что действительно вертятся на языке, – правду, потому что никто не станет врать, опасаясь за собственную жизнь. Понравилось наблюдать, как менялось их отношение ко мне. Отвратительное снисхождение, неприязнь и насмешки превращались в животный страх, почти в восхищение.

И я чувствовала себя актрисой, стоящей на освещенной софитами сцене, когда отнимала жизни. Их кровь – алая, словно заволакивающий сознание туман, – мои овации и брошенные к ногам букеты.

— Нормально, – спокойно отвечаю я, глядя в глаза доктора Браун. Внутри еще зудит желание рассказать обо всем, что происходит в голове, но поворачивать назад уже поздно. – Гораздо лучше, чем раньше.

Взгляд психотерапевта внимательный и цепкий, она словно высматривает малейшие признаки лжи. Заметила ли она, как изменились мои глаза? Увидел ли хоть кто-нибудь, кроме монстра, странный блеск и метаморфозу из скучного серого в яркий, подобный серебру или ртути? Не могла же доктор Браун упустить из виду такую очевидную вещь. Иначе какой из нее врач?