Книга Художник, страница 12 – Джек Тодд

«Нравится», – вторит настоящему Лоуренсу голос в голове. Живущий внутри, он точно знает, что я представляю губы монстра горячими, руки – сильными, а пальцы – длинными и ловкими. Тошнота новой волной подкатывает к горлу.

Ненависть. Это ненависть. Все пройдет, когда я наконец-то с ним покончу: всажу нож в сердце, сломаю сильные руки и отсеку длинные и ловкие пальцы. Тогда все закончится.

— Да, – выпаливаю я, не подумав, и тут же чертыхаюсь про себя. Но это ничего не меняет. – Нравится представлять, как я разрываю тебя на части собственными руками или заживо сдираю кожу.

— Мне льстят твои фантазии, дорогая. – Монстр смотрит мне в глаза, и я не могу отвести взгляд. Чувствую себя попавшей под гипноз змеей, таких еще в цирке показывают – и в цирке мне самое место. Или на кладбище. – Быть может, когда-нибудь тебе повезет воплотить их в жизнь.

Кажется, мы оба прекрасно понимаем, о чем на самом деле говорим. Уверена, монстр видит меня насквозь и легко считывает каждую мысль, каждое, даже самое мелкое, намерение. Что он такое? А я? Для чего прихожу сюда каждый месяц и веду с ним эти беседы ни о чем?

Потому что мне нравится. Нравятся наши разговоры, его жуткие отвратительные глаза, неприятные намеки и возможность вслух сказать о своей ненависти. Наверняка и он хочет меня прикончить, правда же? Тогда, в суде, он обещал исправить ошибку, а единственная ошибка монстра в том, что он позволил мне сбежать.

До сих пор меня мучает лишь один вопрос: «Почему?» Все остальные его жертвы превратились в отвратительные цветы, брошенные посреди парков Лос-Анджелеса в вечерних платьях, всегда красных от крови.

Шрамы на спине обжигает знакомой фантомной болью, а следом и свежие шрамы на запястьях – очередное доказательство, что я ни на что не способна, даже покончить с собой как следует не могу.

— Как поживает Ларри?

Черт бы его побрал. Я отвожу взгляд и едва заметно мотаю головой в попытках прийти в себя и сбросить непонятный и неприятный морок наваждения. Ларри. Прошло столько лет, а мне до сих пор не по себе от того, что тогда, столкнувшись с монстром в переулке у дома, я случайно назвала его по имени. Интересно, о чем он думал в тот момент? Все эти годы я опасаюсь задать этот вопрос вслух.

Лучше оставаться в неведении.

— Нет больше никакого Ларри, – огрызаюсь я. – А если бы и был, тебе я бы об этом говорить не стала.

— Теперь ты зовешь его полным именем, дорогая? – Он опирается локтем на стол, наклоняется ближе к перегородке и коротко облизывает губы, прежде чем растянуть их в противной ухмылке.

Проницательность монстра переходит всякие границы. Неужели он не врал, когда утверждал, будто меня легко прочесть? Даже доктор Браун до сих пор не догадывается, о чем я думаю на самом деле, а ведь копаться в головах других – это ее работа. Но разве монстр занимался не тем же самым? Он ведь принимал в клинике, пока полиция не пришла за ним и не упрятала за решетку.

Нет. Нет, не может быть.

Мысль о том, что Лоуренс в моей голове ничем не отличается от настоящего, уже не кажется такой сумасшедшей.

— Да чтоб ты сдох, ублюдок поганый. – Я с грохотом вешаю трубку на место, так и не дав монстру ответ. Он наверняка догадается сам.

А мне вовсе не хочется знать, угадала ли я.

Так что просто поднимаюсь с места и возвращаюсь к мистеру Фоксу. Руки мелко подрагивают, когда я сдаю пропуск. Почему? Почему монстр занимает так много места в моей маленькой жизни?