Книга Я ухожу, страница 122 – Дмитрий Билик

Водитель скривился, словно попробовал что-то испорченное, хотя и выглядящее вполне неплохо, а после переключил радио, однако вновь попал на новости.

— Сотрудники прокуратуры дали первые комментарии по поводу пожара в Тобольском доме-интернате для подростков с психическими отклонениями. В результате следственных действий удалось выяснить, что пожар спровоцировал завуч заведения Долгополов Михаил Петрович, на которого накануне завели уголовное дело за растрату. По версии следствия, Долгополов предварительно закрыл все пожарные и запасные выходы, после чего облил бензином свой кабинет и игровую комнату, а затем совершил поджог. В результате пожара погибло сто тринадцать воспитанников, сам завуч, три воспитателя и сторож, сто пятьдесят шесть детей оказались в больнице. Сорок пять из них до сих пор находятся в тяжелом состоянии. Это самое крупное…

Старик снова переключил радио. На этот раз ему повезло. Он наткнулся на какую-то популярную песню, где мальчик сетовал, что девочка обещала любить его вечно, но вскоре не сдержала слово. Водитель облегченно выдохнул и поправил толстенные окуляры, сползающие с переносицы. Видимо, ему очень нравились истории, где девочки легко бросают слова на ветер, обманывая мальчиков, а последние потом страдают от этого и сочиняют подобные песни.

Между тем еле успевший на автобус пассажир медленно шел по полупустому салону. Шел неторопливо, разглядывая людей и словно что-то для себя отмечая. Как опытный ревизор, который не торопился рассказать о причине собственного появления.

Кондуктору, крепкой рослой женщине, он сразу не понравился. Голунцова Людмила даже оставила важное привычное занятие – лузганье семечек. Шелуху от которых, как человек воспитанный, а не быдло последнее, она складывала в прозрачный светло-розовый целлофановый пакет. И стала наблюдать за вошедшим.

Было в этом мужчине что-то опасное, хищное. Напоминал он Людмиле отощавшего голодного волка, который затесался в стаю бродячих собак. Видала Голунцова зэков, так уж жизнь-злодейка сложилась. И вот этот уж слишком походил на них.

Короткие, стриженные под ежик волосы заметно обелились сединой. Хотя его нельзя назвать старым. Уж всяко моложе ее Костика, который уже и пенсионер вовсе. Только поди ты проживи на пенсию, чтобы пусто было этим зажравшимся чиновникам.

А этот ничего, еще бодрячком. Правда, с виду так себе. Лицо грубое, будто наспех слепленное из застывающей глины, некрасивое. Этот крупный нос, стянутые в линию губы, но самое главное – глаза. Не было в них жизни, может быть когда-то она и плескалась, да кто-то вычерпал ее всю до дна. А человеку сказать забыли. Вот он и ходил, страдал, взглядом источая холодный отблеск стали.

Кондуктора немного смутила белая, с острыми шипами, роза, обернутая в прозрачный целлофан. Вот уж на кого, а на героя-любовника этот злодей явно не походил. Но между тем Людмила с уверенностью БелАЗа двинулась навстречу незнакомцу. Ей было все равно зэк ты или мент. Здесь ее территория, и все вошедшие подчиняются определенным правилам. Так было и будет всегда, исключений не существовало.

— Проезд оплачиваем, – громовым голосом приковала она вошедшего к месту.

Тон Людмилы не подразумевал никаких дискуссий и отстрочек. Здесь она была Зевсом и Тором, одновременно молнией и грозой. Поэтому у тебя оставалось лишь два варианта – подчиниться или… А нет, второго варианта не существовало.