Книга Межевик, страница 23 – Дмитрий Билик

Шига бережно положил «Сайгу» на землю, помахал мне рукой, как старому закадычному товарищу и был таков. В смысле, легким бегом скрылся в лесу. Правда, его легкий бег оказался сродни ускорению нигерийского атлета. Захоти бы я, все равно не успел добраться до карабина и угостить рубежника свинцом. Меня вообще стали посещать интересные размышления о силе моих новых «коллег». Где верхняя планка и есть ли она? Что дальше, способность летать или проходить сквозь стены? В общем, дела…

— Да, Витя, тебя в разведку брать нельзя, — сказал я, подбирая оружие. — Ты, наверное, за бутерброд с маслом мать родную продашь.

— Слаб, признаю, — почти искренне всхлипнул жиртрест. — Все мои беды через обжорство, только ничего сделать не могу. Такова моя природа, Миша.

— А что там этот товарищ говорил про какого-то Лешу Ломаря? Ты же сказал, что тебя выгнали.

— Ох, — тихо произнес брюхач.

Хотя больше походило на то, что ему резко ударили в живот и из него просто вышел весь воздух.

— Ну давай, давай, колись. Чего у вас там произошло?

— Ломарь — он человек… своеобразный. У него прозвище такое знаешь почему? Любит он над всеми измываться, не пытать, а будто мучать. Вот, к примеру, боишься ты пауков, он тебя непременно поймает и в подвал с пауками посадит. А чаще всего даже не так делал, просто говорил, что там пауки, а меня заставлял морок насылать. Очень ему надо существо сломать.

— Он больной, что ли?

— Через то его хист растет, — развел жирными руками брюхач. — Вот только после и надо мной стал измываться. Посадит на цепь, нет, ты погоди, это нормально, со мной лишь так и можно… в общем, посадит на цепь, а сам перед носом всякими яствами водит. И не дает. Я от такого чуть с ума не сходил, а ему хорошо, нравится. Вот как получилось, я и сбежал. Сил уже никаких не было.

— Выходит, хист достается нужному человеку? — предположил я.

— По-разному. Видимо, когда-то в Леше Ломаре было гнилое зерно, которое проросло. Но по началу он вроде даже как мучался, стеснялся своего промысла. А после четвертого рубца уже во вкус вошел. Я у него давно жил.

— Чем дальше, тем мне это все меньше и меньше нравится. Ладно, а что там про эту усадьбу Чертолино?

— Ох… — повторил жиртрест еще раз и стало понятно, что туристической прогулки туда не получится.

Последние несколько лет ночь для меня была самым нелюбимым временем суток. Нет, засыпал я быстро, но просыпался довольно скоро и мог ворочаться до самого утра. Уж чего только не придумывал: от жестких физических нагрузок до снотворного, но не помогало ничего. Один из врачей, к которому я ходил, утверждал, что причина психологическая. Мы даже попытались копать в этом направлении, но увы, безуспешно.

Но сегодня все было по-другому. Реальность словно разделилась: в одной я спал беспробудно до самого утра, в иной слышал все малейшие звуки и вроде как их во сне даже анализировал. Отмечал для себя, что все нормально, поэтому вскакивать мне не надо.

И это несмотря на то, что перед сном голова была тяжелая. Мысли подобно громадным валунам перекатывались в моей несчастной голове, с удовольствием раздавливая привычные нейронные связи. Но стоило лечь, как я тут же отключился. И правильно говорят, что утро вечера мудренее. За ночь все будто выстроилось в логическом порядке, и я, лежа в кровати и глядя в беленый потолок, рассуждал уже последовательно и разумно.