Книга СССР: вернуться в детство 3, страница 34 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Приходит к нам как-то тётя Света, сама ржёт. Так историю как она я рассказать не смогу, просто не умею так смешно и талантливо материться, а суть такая. Дядь Вова Кукауров зарплату в дом приносил, фактически, одной бумажкой. В тысячу рублей.*

*Видели бы вы глаза соседок,

когда они эту сумму услышали…

И однажды тётя Света ему говорит:

— Ну, что это за деньги? Сумма большая — а не ощущается. Бумажка да бумажка…

Дядю Володю заусило, и в следующую зарплату он попросил кассиршу предприятия выдать ему всю сумму рублями. В смысле — максимально мелкими бумажными купюрами, достоинством в один рубль. Получилось десять пачек рублей. Он принёс их домой, все вскрыл, каждую слегка помял и сложил всё это кучей на большом обеденном столе в зале.

Приходит с работы тётя Света, видит этот перфоманс, а он спрашивает:

— Ну что, довольна?

Теперь мне смешно, а раньше я честно пыталась представить себе кучу денег, и у меня получалось нечто фантастическое.

И вот теперь посреди стола возвышалась кучка бумажных денег разного достоинства. Не знаю, как они себе дальнейшее представляли, но тут подошёл Вова, посмотрел на бабушку с дедом, умиляющихся в его сторону, и сказал:

— Это вам, моя доля в хозяйство, — отсчитал и подвинул в их сторону четыре двадцатипятирублёвки. — Это тебе, пап, сколько ты нас возишь, — абсолютно симметричный жест в отцову сторону. — А это тебе, Наташка, на мороженое, — Наташе досталась трёшка.

И тут я вспомнила!

— Ой, Наташ! Я же хотела тебе раскраску подарить, — я полезла в портфель и достала свою спортивную раскраску, которую таскала с собой уже чуть не две недели, — держи!

Пока Наташка радовалась и прятала подарки, Вовка сложил остальные денежки аккуратной пачкой, согнул пополам и спрятал в нагрудный карман.

— А тебе зачем такие большие деньги? — дипломатически спросила баба Лёля.

И тут я обалдела!

— Лошадь куплю, — сказал Вова, — тележку к ней и корма́ на зиму.

Остальные, кажется, обалдели не меньше.

— Куда ж мы её поставим? — спросила баба Лёля.

— Я её, баба, поставлю у нас в «Шаманке», там есть где.

— Так за ней же ухаживать надо!

— Ну вот, я и буду ухаживать.

— Ты там жить собрался, что ли?

— Я же говорил…

— Так я думала, только летом.

— Не-е-ет, я тебе говорил. Я и в школу туда перевёлся, в Юбилейный, из-за этого. И вообще, — Вова постарался перевести тему, — ты нас кормить-то будешь сегодня?

Разговор переместился за стол, и тут я поняла все прелести бабы Лёлиной тактики: слабо́ спросить одно и то же двадцатью различными способами и каждый раз ожидать новой ответной аргументации? А у неё получалось с лёгкостью.

А ещё я подумала, что из-за этого, наверное, мужики у них быстро едят — чтоб свалить поскорее. Вовкин отец, видать, всё это время крутил в голове, как бы ловчее рассказать про Ставрополь, и, наконец, начал:

— Вы нас не теряйте, — и я поняла, что вот теперь-то реально надо есть шустрей… — Нас несколько дней не будет.

— Что — и тебя тоже? — удивилась бабушка.

И тут же начала расспрашивать — и мигом его дожала! Никакой у Олега Петровича сопротивляемости к материному психо-прессингу…

— Вы что — с ума сошли? — голос бабы Лёли опасно приблизился к отметке «крик». — Чё придумали — Ставрополь! Зачем он вам сдался?

Дальше разговор завинтился очень круто. Там было и «мало ли что дети захотят — что ж теперь, все прихоти исполнять?» — и «такие деньжищи прокатать за здорово живёшь!» — и «да на кой вам эти козы сдались, лучше бы корову купили!» И много ещё всякого. Долго.