Книга Пожарский 2, страница 10 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Итак, любой, кто ищет Кузю, с радостью заметит мелькнувшую искорку. Однако, она тут же погаснет, чтобы через две секунды тишины моргнуть снова, совершенно в другом месте. Учитывая, что таких камней я планировал поставить Кузе пять, на любой карте должно выглядеть красиво, особенно на шарике глобуса.

ЧТО ТАМ С ЧОБОТАМИ?

На перемене подошёл Илюха.

— Рассказывай, — я подвинулся, освобождая ему место на скамье.

— Ну, чего… Приехал-то я сильно кривой. А меня дядька мой у ворот караулит! Батя, говорит, заметил, что ты булаву снял. Где?.. А я стою, глазами хлопаю, с тростью этой, ой-й-й, мля… Дядька меня за шкиряк, поволок к себе, протрезвином отпоил. Я давай ему рассказывать: так и так. Он как понял, что эта палка — всё, что от булавы осталось, чуть прямо там не кончился. Всё, грит, тебе как наследнику, может, и простят, а мне — так точно кирдык. Я говорю: «Мне видение было, что это не просто булава, а древний артефакт. И вторая часть от него у могилы первого Муромца должна лежать». Сильно я, честно говоря, очканул, что батя в ярость придёт. Нёс — вот просто, что в голову приходило. Дядька давай сомневаться, а я: «Пошли в усыпальницу съездим, всё равно терять нечего. Вдруг найдём?»

— А там у вас открыто, что ли?

— Закрыто, конечно. Дядька сходил в дежурку, ключ взял. Сказал: наследнику срочно надо, его и не тормознули.

— И отцу не доложили?

— Доложили, конечно, он следом начбеза прислал. Но погоди, не гони. Приезжаем на кладбище — тишина, не по себе как-то. Хорошо, дядька у меня по свету мастер, фонарей вокруг навесил. Зашли, внутри — как в музее. Я сто лет не был, забыл уж, чего-как, давай метаться, смотреть: по углам, по полкам… Дядька говорит: «Чё ищем-то хоть?» Я ему: «Ботинки железные первого Ильи Муромца!» А он: «Да чё их искать — вон они, к копии его первого доспеха и приставлены!»

— Нормально!

— Просто как, прикинь! Я бы один сколько проваландался! Говорят, первый доспех тоже весь артефактный был…

— Ну да.

— Его по потомкам разобрали. А в ботах ничего особого не нашли, да и страшноватые они — так к копии присобачили, да ещё памятной табличкой прикрыли.

— Так там всё дело не в красоте, а в сплаве! Да в том, как он с посохом сочетается — ботинки-то только с ним работают.

— Так, кто бы знал! Слушай дальше. Не успел я чоботы в сумку спрятать — начбез явился. Чего это, говорит, Илья Ильич, вас на посещение семейных святынь ночью распёрло? А я: дело, мол, секретное и важное — срочно к бате!

— Упираться не стал?

— Да ну, шутишь, что ли? Примчались. Батяня ходит, сама суровость. Хотел сразу ругаться. Я говорю: «Бать, погоди орать, измеритель давай». Он посмотрел хмуро, но достал. Приложился я. Он грит: «И чего ты мне голову морочишь? Всё как обычно!» А я ему: «А теперь смотри-ка!» — боты из сумки вытряхнул, натянул, клюку на плечо — плюс сорок три-сорок семь! А⁈

— Даже больше, чем я предполагал.

Это значит, у самого Илюхи показатели значений в районе восемьдесят-девяносто, почти маг в силе уже.

— У отца аж челюсть отпала. Давай он тоже меряться — ему больше сотни прибавку даёт!

— Силён у тебя батя.

Ну, по нынешним временам. Почти магистр.

— А то! — довольно расплылся Илюха. — Правда, когда узнал, что железная узорная палка — это то, что от булавы осталось, впал в глубокую задумчивость, но хоть не орал. Чоботы с посохом изъял. Сказал, что помимо меня эдакий наряд желающие поносить выстроятся, из старшей родни, но мне время тоже выделят — всё ж таки нашёл, заслужил. Хотя в Академию я в нём ходить не буду, только дома, типа это наша семейная тайна, — Илья неловко поёрзал. — Не в службу, а в дружбу, прошу тебя: никому про булаву не рассказывай, а?