Книга Кровь хрустального цветка, страница 74 – Сара А. Паркер

Из меня вырывается все дыхание.

— Что ж, – хрипит Рордин и сглатывает. – Я тоже жадный.

Он резко отстраняется, создавая между нами зияющую пропасть, ему вслед запоздало тянутся опадающие пряди моих волос.

Рордин хватает что-то с моего прикроватного столика. Разворачивается к камину, в платиновом блеске глаз отражаются танцующие языки пламени – и только тогда я понимаю, что у него в руке.

На его скульптурном лице играют тени, подчеркивая выражение, не предвещающее ничего хорошего. Брови сведены так сильно, что почти сходятся.

Слежу за ним, а легкие все норовят вырваться из клети ребер.

Так странно видеть, как он у меня в комнате, чистит мою иглу – не ходит вокруг да около, а вовлечен.

Этого я всегда и хотела, чтобы нас не разделяла дверь. И тот факт, что Рордин здесь, сейчас?

Он как ведро ледяной воды, вылитое на разъяренное пламя, что угрожает обратить мое сердце в пепел.

Остужая иглу, Рордин поднимает наполовину полный кубок с прикроватного столика и направляется ко мне. Я сглатываю, наши взгляды встречаются, Рордин берет мою руку и притягивает ее ближе.

Я забыла, как дышать. Как двигаться, даже как думать.

Мне разжимают кулак, по одному негнущемуся пальцу зараз, и Рордин выбирает цель – мизинец, который он вытягивает, словно свернутый лепесток красивого цветка.

Я редко выбираю мизинец, лишь потому, что он маленький, кожа на нем такая мягкая и нежная.

— Этот больнее всего, – шепчу я, когда Рордин растирает мне палец, пока кончик не краснеет и не начинает ныть.

— Знаю, – негромко отвечает Рордин и пронзает плоть.

Резкий, отрезвляющий укол заставляет вздрогнуть, и я наблюдаю, как на коже выступает капелька крови. Рордин сует иголку себе в зубы, а вишневая слеза все распускается и распускается, угрожая пролиться.

Он окунает мой палец в воду, окрашивая ее розовым, окрашивая ее моей потребностью отдавать себя этому мужчине. Его странной непреодолимой тягой брать.

Закрыв глаза, пытаюсь не обращать внимания на заполнивший воздух запах крови, а в груди снова клокочет, отчаянно жаждет свободы вопрос.

Сегодня я лишилась сил его сдерживать.

— Зачем тебе это?

Его крепкая хватка сжимается на моих пальцах.

Тишина затягивается, и наконец ее нарушает скрипучий приказ Рордина:

— Посмотри на меня.

Я медленно открываю глаза – и поражаюсь видению, поистине мучительному. Рордин весь соткан из жестких углов и горькой решимости – прекрасный кошмар во плоти.

В серебряных глазах горит смерть.

— Вот, Орлейт. Именно поэтому мы используем дверь.

Мое ничтожное сердце падает в пятки так резко, что слова срываются совсем сдавленно:

— Нет. Я просто хочу знать, по…

— Ты не готова к ответу, – цедит Рордин сквозь сжатые губы, жесткую, почти неподвижную челюсть. – И в твоих же интересах надеюсь, что все так и останется.

Отпустив мою ладонь, он разворачивается и уносит с собой кубок. Моя рука продолжает бесполезно болтаться, роняя капли воды на пол. Как корова, которую подоили, а потом отправили обратно в поле восстанавливать вымя.

— Больше не забывай, – рычит Рордин, оставляет иглу на подносе и, шагнув за дверь, без оглядки скрывается.

Как пощечину отпустил.

— Не могу ничего обещать! – ору я. – У меня много дел, знаешь ли!

Слышу, как он ворчит, а потом доносятся лишь тяжелые шаги, что спускаются по Каменному стеблю. Как только они стихают, все, что мне остается, – это гулкая тишина, которую нарушает лишь частое биение моего хрупкого сердца.