Книга Кровь хрустального цветка, страница 135 – Сара А. Паркер

Щеки вспыхивают жаром, и я, сдержав полный облегчения вздох, сую обувь в подставленные руки Кухарки так быстро, что чуть не задеваю ее. Она опускается на колени, подставляет туфли, и я встаю в них, одну за другой.

Пока Кухарка застегивает пряжки, мимо проносятся слуги с круглыми серебряными подносами, уставленными до краев бокалами игристого вина, и я случайно слышу, как одна болтает о некоем объявлении, которое вот-вот прозвучит…

Я хмурюсь.

— Что за объявление?

Кухарка встает, окидывает меня беглым взглядом и поправляет пару шпилек.

— Мы с тобой обе понимаем, о каком объявлении речь, моя девочка.

Сердце пропускает удар, и мне очень хочется, чтобы в глазах перестало щипать. Чтобы внезапный прилив решимости был связан лишь с желанием творить добро – чтобы его не пятнал пронзающий сердце раз за разом шип обиды.

Да, я прекрасно понимаю, о чем речь.

У входа в большой бальный зал под мелодичные звуки далекой скрипки творится безумная круговерть.

Снуют служанки с подносами тонких бокалов игристого вина, расхаживают хладнокровные дамы в затянутых на талии платьях и струящихся за спиной юбках. Нарисованные улыбки и замысловато уложенные пряди, украшенные бусинами, делают женщин будто неприкасаемыми.

Две облачены в серые наряды, что прячут все тело, кроме осунувшегося лица. Стянутые в тугие прически волосы открывают шрамы в виде перевернутой «v» посреди лба.

Эти двое… я очень стараюсь не смотреть им в глаза.

Мужчины одеты в костюмы, что подчеркивают ширину плеч и сужают бедра. Замшевые, бархатные, шелковые, что блестят, как их зачесанные назад волосы.

Обычно по цвету наряда можно определить, какой территории человек верен, но сегодняшний бал – яркий, многогранный пир самовыражения.

Опустив взгляд на рубиновое платье, облегающее все изгибы моего тела, я чуть не теряю присутствие духа. Почти готова удрать со всех ног обратно к Кухарке выпрашивать ключ от Каменного стебля. Лишь вид маленькой девочки с волосами цвета воронова крыла, что примостилась на коленях матери, убеждает остаться. Ее большие круглые глаза удерживают меня на месте.

Кажется, она единственная, кто видит, как я стою в тени, и смотрит так, будто все знает – будто может заглянуть в бездну моей души.

Если я брошусь обратно в башню, дни этой девочки сочтены, и мысль о том, что в ее глазках померкнет свет, невыносима.

Рука сама собой касается спрятанных под слоем красной ткани сокровищ, драгоценного камня, который напоминает, что нужно держать спину, и ракушки, что хранит мое сердце.

Лютня меняет темп, музыка становится плотной и ритмичной – и побуждает меня к действию. Я отделяюсь от тени у стены, измученные пальцы ног принимают на себя тяжесть каждого шага.

Поворачиваются головы, расширяются зрачки, с едва приоткрытых губ срывается шепот.

Не стану скрывать, когда Говард предложил эскиз, я и не подумала, насколько сильно это платье выделит меня из толпы. Я была зла, выбита из колеи и отчаянно желала вывести из себя Рордина любым возможным способом. Но теперь, здесь, завернутая лишь в метр шелка, что обволакивает мою кожу, словно капля крови, я тону в сожалениях.

Все смотрят. Оценивают. И кроме глазури, пудры и сурьмы, мне не за чем спрятаться.

На мне нет корсета, как у всех остальных женщин. Моя спина совершенно обнажена. В платье разрез, в котором сверкает плоть от бедра до пят всякий раз, как правая нога делает шаг.