Книга Ледяное сердце эриды, страница 17 – Цитианка

Верховный плавно разворачивается от окна, не спеша, будто у него впереди целая вечность. Плащ мягко скользит по полу, белая ткань улавливает солнечные блики. Он смотрит прямо на меня, взгляд становится тяжёлым, будто взвешивает мою позу, ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри всё время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как будто смотрит на ледяную трещину: не знаешь, когда подломится, но понимаешь — если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придёт после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это — долг. И только так это должно называться.

Он подходит ближе, но не подходит вплотную — просто меняет угол, чтобы видеть моё лицо под другим светом.

— Я хочу быть уверен, что ты всё ещё понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар… Сначала отдаёшь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернётся против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждёт ответа, не отводит взгляда.

— Я всё поняла, — говорю тихо. — Всё, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, будто решая, верить мне или нет. Потом чуть кивает, как будто принял решение.

— Ты всегда знала границы. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте, — он коротко жестом отпускает меня. — Можешь идти, Селина.

Эзар снова смотрит в окно. Я для него сейчас уже не важна — разговор закончен. Он просто напомнил, на каком поводке держит свою «важную» охотницу. Только он не понимает, что этот поводок ржавеет с каждым новым приказом. Я умею держать дистанцию, умею слушаться, когда нужно, и молчать, когда того требуют правила.

Но внутри всё равно живёт память о том, что выбор — даже если его у меня отняли — всё равно принадлежит мне. Просто не вслух, не в зале Совета, не перед этим окном, за которым дрейфуют льдины тех, чьи имена никто не вспомнит.

Шаги Ривена слышны за спиной сильнее, чем запах мха и прелых еловых иголок. Он ломает ветки неосторожно, будто специально оставляет следы: был здесь, не скрывался, не боялся. Я иду впереди, чуть в стороне от тропы — держусь в гуще ветвей, но даже здесь его тяжёлые шаги чувствуются в земле. Птицы замирают на миг, потом снова перекликаются где-то наверху, а Ривен, кажется, только громче дышит, как будто делает это нарочно.

— Ты когда-нибудь пробовал идти тише? — бросаю через плечо. Руку держу на ремне, чтобы не поддаться привычке схватиться за нож. — У нас всё-таки охота, а не сбор хвороста.