Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 121 – Цитианка

Я смотрю на него и не могу ответить сразу, потому что комок в груди становится плотнее, мешая вдохнуть. Его ладонь лежит у меня на груди, и от этого прикосновения меня вдруг резко уносит назад, туда, где снег был черным от грязи и крови, где воздух рвался от крика, стали и дыма, где я впервые почувствовала, как под ребрами сердце больно дернулось и ударило. Тогда вместе с этим ударом в меня хлынуло все сразу: боль, тоска, сожаление, ужас потери такой силы, что она рвала тело изнутри. И эти чувства, усиленные мной, хлынули по всем сразу, превращая сражение в бойню. Я до сих пор помню лица, искаженные тем, что я в них невольно вбила, помню, как люди падали, кричали, хватались за голову, как их собственная боль множилась моей, шла кругами, накрывая всех, и Каина тоже.

Сердце под его ладонью снова содрогается, и я в панике зажмуриваюсь, приказывая ему замереть, не просыпаться сильнее, чем уже проснулось. Нет. Не надо. Пусть лучше лежит в своей ледяной тишине, пусть остается полумертвым, потому что я не смогу пережить еще раз тот миг, в котором любовь превратилась в смерть и унесла Каина у меня на глазах.

— Помнишь ту ночь на острове Свода, — произносит он, вырывая меня из тревожных мыслей.

Его пальцы скользят по моей талии, потом опускаются ниже к бедру.

— Я слышал, как ты плескалась в той каменной чаше, и представлял тебя в своей голове. Как ты лежишь там в теплой воде, уставшая, напряженная после дороги, делая вид, что тебе все равно, хотя тебе никогда не было все равно так сильно, как ты хотела показать.

Его руки находят завязки на груди моей сорочки и медленно тянут их, одну за другой, ослабляя ткань. Она сползает ниже, и я вздрагиваю, когда холод его пальцев, все еще хранящих мороз улицы, касается открывшейся кожи.

— Тогда я считал тебя женственнее любой человеческой женщины, которую знал, несмотря на то что ты эрида. И сейчас так считаю, Селина.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, и голос мой предательски слабеет, когда его губы касаются моей шеи.

— Потому что ты дрожишь, — шепчет он мне в ухо, проводя пальцами по моей щеке, задерживаясь у виска. — Потому что ты опять сидишь передо мной, вся в страхе и в боли, а я больше не хочу разговаривать с тобой только через этот ужас. Если ты и будешь дрожать в моих руках, то не от страха.

От его голоса у меня перехватывает дыхание, и я не успеваю ничего ответить, потому что Каин снова касается губами моей шеи, в то время как руки одним плавным движением стягивают сорочку вниз к бедрам. Потом он отрывается от моих губ и подхватывает на руки, прижимая к своей груди. Ткань окончательно сползает по моим ногам и падает на пол, когда Каин шагает через комнату к ванной, где уже парит теплая вода в каменной чаше.

Он опускает меня в воду и смотрит еще секунду, потом начинает раздеваться сам. Я наблюдаю за тем, как он молча стягивает с себя рубашку, ткань с тихим шорохом падает на пол, потом следом летят остальные вещи, одна за другой. Тени от огня скользят по его плечам, по груди, по сильным рукам, и я ловлю себя на том, что не могу не смотреть, как бы ни была зла, как бы ни боялась того, во что все это превращается.

Через мгновение Каин опускается в воду, позади меня. Холод его груди касается моей спины, руки ложатся на талию, потом он наклоняется к моему уху так близко, что его дыхание касается кожи.