Книга Развод. Две жены, одна правда, страница 74 – Елена Валерьева

Я поцеловала Аню в мягкую щеку и прошептала:

— Запомни, моя девочка. Любовь не должна ломать. Никогда.

Из кухни донесся голос Макса:

— Лера! Мы тебя ждем!

Я улыбнулась. Поднялась с кресла. И пошла к своим. Потому что теперь я точно знала: после конца света жизнь не просто возможна. Она может оказаться прекраснее всего, о чем ты когда-то смела мечтать.

Макс

Я понял, что люблю ее снова, не в тот день, когда она позвонила мне. Не тогда, когда услышал ее голос впервые за несколько лет и у меня в груди будто что-то оборвалось и одновременно встало на место. Не тогда, когда забирал ее от Аси с одним чемоданом и лицом женщины, которая только что выжила под завалами собственной жизни. И даже не тогда, когда она впервые уснула у меня дома спокойно, как будто мое присутствие действует лучше любого снотворного.

Нет. Я понял это позже. В ту ночь, когда она плакала на кухне из-за письма от бывшего мужа, а я стоял напротив и чувствовал, как меня рвет на части от двух несовместимых желаний. Первое — обнять ее так крепко, чтобы она забыла его имя. Второе — не трогать вообще, потому что любая моя лишняя слабость в тот момент была бы подлостью. Я стоял и смотрел на женщину, которую когда-то уже потерял по собственной глупости, и думал только об одном: только бы не сломать ее еще сильнее. Вот тогда и понял. Это не про страсть. Не про ностальгию. Не про желание вернуть то, что когда-то не удержал. Это уже была любовь взрослого мужчины. Та, в которой хочется не взять, а сберечь.

Когда Лера жила у меня первые недели, я почти не спал. Не потому что между нами что-то происходило. Как раз наоборот — ничего не происходило. И это было куда мучительнее. Она ходила по квартире тихо, будто извинялась самим своим присутствием. Складывала вещи очень аккуратно. Мыла за собой чашку сразу же, как будто боялась оказаться неудобной. Иногда подолгу сидела у окна, глядя в одну точку, и в такие моменты я физически чувствовал ее боль в воздухе. Меня ломало от желания подойти. Сесть рядом. Взять за руку. Сказать, что теперь все будет иначе. Но я молчал. Потому что знал: слова, сказанные слишком рано, становятся не спасением, а насилием. Особенно для женщины, которая только что вышла из предательства.

Я уже один раз был слишком молод, слишком эгоистичен, слишком занят собственными чувствами, чтобы удержать ее. Во второй раз такого права у меня не было. Я, наверное, и сам изменился только потому, что однажды потерял ее. Не сразу, нет. Сначала я много лет делал вид, что все в порядке. Жил. Работал. Ложился с другими женщинами. Просыпался рядом с ними и понимал, что ни одна из них не вызывает у меня того странного, страшного желания быть лучше, которое всегда вызывала Лера. Она была моей незавершенной болью. Моей самой точной ошибкой. Моей недожитой любовью.

Когда я узнал, что она вышла замуж, у меня случился тот самый мужской момент, о котором никто не говорит вслух: ты улыбаешься, киваешь, говоришь «счастья ей», а потом идешь домой и сидишь в темноте как идиот, потому что понимаешь — все. Опоздал. Я много раз представлял себе ее рядом с другим мужчиной. Представлял, как он снимает с нее платье, как трогает, как слышит ее смех утром, как получает все то, что когда-то было у меня в руках, а я сам же и выпустил. Это было невыносимо. Но справедливо.