Книга Нехитрая игра порока, страница 52 – Марина Болдова

— Все пропало, я правильно понял?

— Нет. Карим продал их, когда нужно было оплачивать клинику, в которую периодически ложилась на лечение мама.

— Пансионат «Горный», я в курсе. Зачем же вы сейчас туда полезли?

— Надеялась, что отчим оставил там что-то для меня: письмо или записку. Ну, не знаю… какое-то указание, куда двигаться дальше. А это, – я сунула Фирсову лист, – какая-то плохая шутка. Я прекрасно помню, как звали его маму.

— Это она? – он кивнул на портрет.

— Да.

— Помогите-ка, – Фирсов взялся за низ рамы. – Поддержите с другой стороны, снимем со стены. Так, переворачиваем, кладем на кровать. Ну вот, ладненько.

Он внимательно осматривал обратную сторону холста и багета, я же взглядом почему-то уткнулась в каллиграфически выписанные на листе буквы имени Рания. Нет, не в картине дело… Отчего-то была уверенность, что вся история, из-за которой я потеряла отца и отчима, началась с той сказки о принцессе Рании, которую так и не поведал мне Карим.

— Ася, смотрите-ка сюда, – Фирсов указывал на нижний левый угол холста. – Следы от скотча. Раз, два, три, четыре. Что-то было в этом месте прикреплено плоское, размером, скажем… с тетрадь.

— А в ней – сказка с печальным концом о несчастной принцессе.

— Не понял?

— Отчим никогда не рассказывал о своей матери. Только однажды, когда я была совсем маленькой, на мой вопрос ответил, что она – арабская принцесса. Как в сказках. Я тогда поверила сразу и все ждала, когда он расскажет всю сказку целиком. Но не случилось…

— А почему с печальным концом?

— А… так сказал отчим. Я знаю только, что Рания умерла молодой, и жили они тогда в Москве. А почему арабская принцесса? Пошутил, наверное.

Я смотрела, как Фирсов делает снимки, а думала о себе. То, что высказал мне этот хам (мог бы и промолчать!), никак не повлияло на мою самооценку. Но обвинения Сони обидели.

Мысль о самоубийстве Элизабет возникла как-то не в тему, но тут же я задалась вопросом: что знала та о матери мужа? Наверняка интересовалась, кто на портрете. Сколько они прожили в этой квартире до отъезда? Немало, чтобы узнать, что и где находится. Я была благодарна Кариму, что спальней для них он выбрал комнату бабушки, купив туда лишь новую кровать. Вся мебель и даже мелочи на полках стояли на прежних местах с тех пор, как отсюда в последний раз увезли в клинику маму. Портреты ее и бабушки, мои детские рисунки в простых рамках, даже шахматный столик с расставленными на поле фигурами, посуда в горке – ничего не было тронуто.

— Как вы думаете, Бахметев был откровенен со своей женой? Я имею в виду Элизабет Ларкинз, ныне покойную. Мне ее добровольный уход из жизни кажется уж больно… своевременным, учитывая последующую смерть мужа.

— Мне, признаюсь, тоже, – вновь не удивившись совпадению мыслей, вынуждена была согласиться я. И тут же вспомнила, что так и не связалась со Стивом и Маргарет.

Тщательный осмотр остальных помещений ничего не дал. Здесь уже хорошо поработали эксперты, как сказал Фирсов, ходивший за мной по пятам. Я замешкалась лишь в гостиной, с удивлением глядя на сдвинутый ближе к дивану ковер – он всегда был расстелен точно по центру. Я наклонилась, чтобы его поправить…

— Не нужно вам этого делать, Ася! – Фирсов больно схватил меня за плечи и вернул в вертикальное положение.