Книга Третий круг рая, страница 106 – Марина Болдова

— Не вопрос, – пробасил тот и вышел из комнаты.

— Ну, знаешь… Ты хотя бы поняла, во что вляпалась? – Тата встала и прикрыла дверь в комнату. – Точнее, в кого? Твой Фандо – деспот! Ты слова поперек ему не скажешь!

Увы, я ошиблась: в общении с Георгом Тата бдительности не утратила и просто подыгрывала не очень опытному в подковерных играх мужику, изображая восторженную дурочку.

— Кроме слов есть еще способы повлиять на человека, тебе ли не знать, дорогая моя, – ласково проворковала я, пытаясь разговор на эту тему свести на нет – ну, не до выяснения отношений мне сейчас.

— Как знаешь… Зачем тебя Громов искал, не поделишься?

— Каялся в грехах, ссылаясь на великую любовь к Софье Марковне.

— Вообще не новость для тебя! И все?

— Ну, во-первых, он был уверен, что я ничего не знаю о доносе. А во-вторых, да, он попытался меня разжалобить, чтобы рассказать о цыганском кресте. Он уверен, что тот у меня. Я не стала его разубеждать…

— И правильно сделала. – Георг услышал мои последние слова. – Собирайся, Михаил даст нам прослушать запись допроса. Только, предупреждаю на берегу, Громова не жалеть! Ты меня поняла?

— Ляна, он преступник! – встряла со своим мнением и Тата.

Я смотрела на них, широко раскрыв глаза – пытаясь задержать слезы. Я не видела своих собеседников. Перед глазами стояла сцена ареста Громова. Его бледное, враз осунувшееся лицо, жалобный быстрый взгляд, брошенный на меня. «Тину не бросай, девочка», – только и попросил он на прощание, кивнув на подбежавшую к нему таксу. Я взяла ее на руки – та мелко дрожала. Пока я несла собаку к машине, Тина жалобно скулила…

Георг молча вел машину, я, прикрыв веки, сделала вид, что задремала.

Когда-то отец, которому я только что сообщила, что ночью ко мне «приходил» кто-то и «сообщил», что теперь я буду гадать людям, очень расстроился. «Я надеялся, тебя пощадят. Это очень тяжело – чувствовать чужую боль. Нужно иметь холодное сердце. А ты слишком жалостливая, дочь. И маленькая еще», – сказал он, но тут же добавил, что «ничего уже не изменить». Мне было двенадцать, слова его я всерьез не приняла, меня к картам гнало любопытство и… давняя зависть к отцу. Я видела, как к нему относятся те, кто приходит за помощью, как благодарят, часто со слезами на глазах.

Я плакала горючими слезами, как только узнала судьбу первой женщины, которой гадала самостоятельно. Прямо рядом с ней – нас разделял стол, а мне хотелось подойти, обнять, забрать ее боль… Ей сорок пять, мне двенадцать. Отец сидел в стороне, но так и не вмешался. «Нельзя третьему вторгаться в ментальный мир двоих, дочь. А вас в тот момент было двое – ты и она». Он вновь был расстроен, я чувствовала это. Причину его переживаний я поняла много позже, когда сама стала мамой.

Я до сих пор так и не научилась не пропускать через себя чужую боль, иногда жалея даже тех, кто для других казался негодяем. Я не оправдывала таких людей в реальной жизни, нет. Но признавала, что на подлые поступки их толкнули отчаяние или слабость. Или, как в случае с Павлом Андреевичем, любовь.

Громова мне было жаль. Но объяснить, почему так, я бы не смогла ни Тате, ни Георгу.

— Ляна, не страдай так. Эй, я вижу, ты не спишь. Ну, хочешь, я его старику оплачу хороший пансионат? А таксу возьмем с собой в загородный дом – там лужаек около гектара, пусть резвится.