Книга Эндшпиль с бриллиантовым конем, страница 29 – Марина Болдова

И вновь вспомнился шахматный конь. Возможно, родители отца имели к набору драгоценного комплекта какое-то отношение? Могли быть даже владельцами. Но папа не помнил толком ни отца, ни мать. Как и Аксинья свою…

На вопрос, где ее мама, отец отвечал Аксинье просто — умерла. Смерть маленькой девочке казалась чем-то вроде далекого путешествия в страну, где нет телефонов. Не позвонишь, не поговоришь, и тем более — не увидишься. Свадебные фотографии родителей она рассматривала внимательно, пытаясь детским умом понять, почему мама не взяла с собой дочь хотя бы ненадолго. Или туда детям нельзя? Более менее понимание, что такое смерть, пришло, когда умерла бабушка. Когда все попытки Аксиньи «разбудить» ту не помогли, она вновь пристала к отцу с вопросами. Он говорил много, но до нее дошло только то, что из этого путешествия еще никто не вернулся. «У тебя же тоже были папа и мама? Где они? Умерли?» — впервые задала она вопрос отцу.

Так она узнала, что с пяти лет тот рос в детском доме, а своих родителей почти не помнил.

Подробности, как и когда попал в детдом, она из отца вытянула уже будучи подростком. Оказалось, не все так просто с его биографией. Поначалу Федору говорили, что родители погибли в автокатастрофе, и это случилось, когда он лежал в больнице. Отец утверждал, что верил в эту легенду, пока вдруг на выпускном директор детдома не призналась, что на самом деле те бежали за границу, оставив больного Федора на попечение государства, и погибли уже на чужбине. Эта версия повзрослевшего парня не устроила вовсе, он твердо решил докопаться до правды. Потребовал показать документы о смерти родителей, чтобы узнать, в какой стране это произошло и как. И адрес, по которому те были прописаны до «побега». Но в его личном деле было лишь свидетельство о его рождении в тысяча девятьсот семидесятом году в городе Москва. Родителями были вписаны Мира и Андрей Ямские. Тогда, после выпуска из детского дома, у него не было денег на то, чтобы съездить в столицу. Не говоря о том, чтобы где-то там жить, ходить по архивам, искать свидетелей. Заняться поисками стало возможно, лишь когда его бизнес стал приносить стабильную прибыль.

Отец только однажды коротко рассказал Аксинье о документах с грифом «Совершенно секретно», которые ему удалось посмотреть в архиве госбезопасности столицы. Оказалось, что Мира и Андрей Ямские в тысяча девятьсот семьдесят пятом году были разоблачены как шпионы, работавшие на федеральную разведывательную службу Западной Германии — BND, и приговорены к высшей мере — расстрелу.

Почему его, как сына врагов, не отправили в спецдетдом (такая практика в СССР была частой), отец так и не докопался. Решил, что помог случай, то есть скарлатина в тяжелой форме, уложившая его на больничную койку. Ну и то, что ему было всего пять лет. Ареста родителей он не видел, из столичной больницы мальчика сразу отправили в детский дом на Волгу. Еще более странным он считал, что ему даже не сменили фамилию и отчество. Он остался Ямским Федором Андреевичем.

Все это вспомнила Аксинья, увидев текст на обороте фотопортрета — написан он был на немецком. Языка она не знала совсем, любопытство заставило ее забросить уборку и извлечь из своего чемодана ноутбук.

Но к ее разочарованию, перевод текста на русский язык новой информации не дал. Это было обычное памятное пожелание женщины. Но кому оно предназначалось, осталось загадкой. «На долгую память милому другу, так и не ставшему единственным, но все так же горячо любимому. 1969 год, Мюнхен».