Книга Эндшпиль с бриллиантовым конем, страница 117 – Марина Болдова

— Ну, что, продолжим? — перебил его мысли Брагин и нажал кнопку пульта.

— Вернемся к недавним событиям. Какого числа вы прибыли в город? Где в это время находился ваш отец?

— Двадцатого вечером. Отец в то время был еще в Москве. А у меня за два дня до этого случился казус с Аксиньей. Застукала нас с ее подружкой в постели. Меня с вещами выставила из квартиры, а через два дня сообщила, что покидает столицу навсегда. Отец, узнав об этом, высказался нелестно в мой адрес и намекнул, что не все гладко с Ямским, мой вариант с Аксиньей нужен для подстраховки. Он сказал, чтобы я быстро летел за ней и пытался помириться. Я сел в самолет, но цель у меня была не примирение, это было бы бесполезно даже пытаться, — я решил действовать самостоятельно и жестко.

— Что вы имеете в виду?

— Шантаж. Мне был известен о Ямском один факт. Отец признался как-то, что раскопал случайно правду о том, что на самом деле произошло с матерью Аксиньи. Я хотел обменять информацию на шахматы. Или же Аксинья узнала бы… Поверьте, это того стоило.

— Расскажите подробнее.

— Известно, что мать Аксиньи якобы уехала с любовником за границу и пропала. На самом деле мужик ее бросил и эмигрировал в Израиль один. Точнее, его заставили бросить женщину люди Ямского. Ее саму споили и вывезли куда-то за Урал. Ямской был в курсе, где она жила. То есть существовала с бутылкой в обнимку. Умерла мать Аксиньи года через два после так называемого изгнания. Ямской даже приехал на похороны, все оплатил и оградку на могилу через год поставил, как положено. Вот такой цинизм.

— Якунин не рассказал, откуда ему стали известны эти факты?

— От какого-то детдомовского дружка. Единственное, что знаю — он младше Ямского и еще то, что он хромает. Парень после выпуска из детдома устроился в Калиновке сторожем в пионерский лагерь. Там его нашел Ямской. Лагерь прикрыли в девяностых, мужик там жил на птичьих правах, пил. Ямской использовал алкаша для собственных потребностей. Похоже, мать Аксиньи какое-то время держали там. После их обоих: женщину и этого алкаша отправили в глухомань.

— Ваш отец сам рассчитывал использовать эту информацию?

— В том-то и дело, что нет. Сказал, что сам так же поступил бы с бабой, которая изменила. И добавил, что, не дай бог, Аксинья узнает. Вот это его волновало, пожалел «девочку».

— А вас, значит, не волновало?

— А должно? Не преувеличивайте нежность ее психики. Знаете, что сделала бы любящая дочь? Плюнула бы папаше в лицо за многолетнее вранье и перестала бы с ним общаться. А на мать ей уже давно было наплевать.

— Так вы, Коноваленко, применили шантаж?

— Не успел. Со дня моего приезда все пошло наперекосяк! Якимов еще был в Москве, я этим воспользовался, чтобы еще раз пошарить у него в доме. Был уверен, что шахматы он прячет там, не отнес он их в банк, соврал. А знаете, что меня удивило больше всего? То, что Ямской не хватился набора! Засунул в инструменты на даче и забыл, выходит? Или был настолько уверен, что их там никто не тронет? Даже о бомжах, которые шарят по дачам, не подумал!

— Обыскали дом отца?

— Не успел. Стемнело, отложил на утро. Проснулся от стука в окно. Выглянул — стоит приличный такой господин в костюме. У ворот — машина каршеринга.

— Он представился?

— Да. Но я и без этого понял, что передо мной Генрих Кох. Он спросил отца, я ответил, что я — сын, а отец в Москве. Он сразу извинился и ушел.