Книга Личный паноптикум, страница 52 – Евгения Якушина

Анатолий Витальевич согласно кивнул и приказал своему помощнику собирать бумаги.

Но Савушкин его не услышал.

В голове Савелия Галактионовича в этот момент внезапно появилась версия. Она была зыбкой, но такой яркой, что у младшего делопроизводителя захватило дух.

— Савушкин!.. Савушкин! – резкий окрик надворного советника заставил Савелия Галактионовича опомниться. – Вы что в облаках-то витаете?! С вас еще список ледников. Или уж забыли?

Савушкин с таким рвением кинулся собирать бюро, что едва не опрокинул на протокол чернильницу. К счастью, Анатолий Витальевич этого не заметил, зато заметил консультант, с возмутительно снисходительной улыбкой наблюдавший за Савелием Галактионовичем. Савушкин вспыхнул от досады и смущения, и от этого улыбка на лице Дмитрия Николаевича сделалась шире. Младший делопроизводитель кинул на консультанта враждебный взгляд и, вспомнив, что теперь у него есть версия, удовлетворенно подумал: «А вот мы еще посмотрим!»

Обсудив дальнейшие планы, Терентьев и Руднев решили, что сперва вместе поедут к театральному импресарио, а после разделятся: Анатолий Витальевич отправится допрашивать Калисто, а Дмитрий Николаевич нанесет визит пифии.

По дороге в Нескучный сад, где в Александровском летнем театре была назначена встреча с импресарио, они заехали в Первую Градскую больницу, чтобы встретиться и переговорить с доктором Дягелевым.

До того, как стать патологоанатомом при сыскном управлении, Филипп Иванович служил военным хирургом, прошел всю русско-турецкую войну, а после полтора десятка лет спасал жизни в Лефортовском госпитале. Его внезапный уход из хирургии для большинства его коллег так и остался непонятной эксцентричной выходкой, но сам Филипп Иванович говорил, что нашел в судебной медицине и криминалистике призвание и предназначение. Свою работу он выполнял не в пример другим патологоанатомам с исследовательским запалом и научным рвением, и зачастую его заключения оказывались решающими для выводов следствия или же, напротив, полностью ломали картину дознания. Эта его въедливость и дотошность, дополнявшиеся несговорчивым ворчливым характером, нравились в сыскном далеко не всем, но большинство глубоко уважали и восхищались порядочностью и профессионализмом доктора Дягелева.

C Терентьевым у Филиппа Ивановича отношения были особые. Анатолий Витальевич работал исключительно с Дягелевым и мнение его считал истиной в последней инстанции. Со своей стороны ворчливый доктор тоже крайне уважал Терентьева, но это ничуть не мешало ему постоянно язвить и брюзжать в адрес надворного советника. Эти двое и вообще довольно часто ударялись в бурные споры, доходившие иной раз до ссор, но при этом оставались не просто сослуживцами, но и друзьями. Терентьев был вхож в дом Дягелева. Его обожали супруга Филиппа Ивановича – исключительно мягкая, умная и приветливая женщина – и три очаровательные дочери доктора, из которых две старшие были уже замужем за молодыми талантливыми врачами.

В Первой Градской Дягелев преподавал в фельдшерской школе, обучая слушателей обрабатывать раны, накладывать швы, фиксировать переломы и вправлять вывихи. К этому его привлек главврач больницы Сергей Федорович Дерюжинский, университетский товарищ Дягелева, один из тех, кто так и не смог принять уход Филиппа Ивановича из хирургии, и не теряющий надежду переманить строптивого доктора из мертвецкой обратно в операционную залу.