Книга Личный паноптикум, страница 107 – Евгения Якушина

— Кем же оказался этот игрок? – спросил Руднев и уточнил: – Вы позволите мне оставить у себя эту открытку?

— Забирайте. Мне она не нужна… Он оказался человеком неопределенного возраста, в грубых очках и с пышной огненно-рыжей шевелюрой и бородой. Он явился, когда сеанс уже начался, а ушел, едва лишь услышал ответ на свой вопрос…

— Он не хромал? – перебил Дмитрий Николаевич.

— Я не разглядела. Говорю же, он вошел в зал, когда в зале уже было темно, а моя сцена подсвечена. Я ничего не могла рассмотреть, кроме ярких волос и очков, отбрасывающих блики.

— Как прозвучал его вопрос?

— Так же, как в открытке: «Буду ли я возвышен или низвергнут? Ждет ли меня слава или забвение?» А ответ оракула был: «Судьба всегда хранит свои намерения в тайне, но волей богов в них вмешается опаленная рука».

— Вы помните все свои прорицания дословно? – уточнил Руднев.

— Да. Вас это удивляет?

— Нет. Отчего же? – пожал плечами Руднев. – Я сам, например, имею свойство с фотографической точностью запоминать лица, даже те, что видел мельком. Меня занимает другой вопрос, который, как я подозреваю, вы оставите без ответа.

— Спрашивайте! Что вы теряете? – усмехнулась пифия. – В худшем случае вы останетесь при своем.

— Ваше пророчество этому человеку было вашим измышлением или прорицанием оракула?

— Прорицанием оракула.

— И оно было сформулировано именно в этих словах?

Флора замялась.

— Сударыня, – продолжал настаивать Дмитрий Николаевич, – исходя из здравого смысла, ваш оракул, чем бы он ни был, должен вещать на древнегреческом. По крайней мере точно не на русском. Вы переводите его предсказания или интерпретируете?

— И первое, и второе… – ответила Флора. – Оракул говорит со мной на древнегреческом и крайне редко изъясняется прямо.

— Вы получаете ответы оракула непосредственно в ходе сеанса?

— Я не могу вам ответить.

— Значит, скорее всего, нет. Тогда как вы соотносите их с вопросами?

— Дмитрий Николаевич, вы вторгаетесь на запретную территорию!

— Сударыня, на этой территории погибла ваша сестра, – сухо напомнил Руднев. – Прошу вас, ответьте, откуда вы узнали, что ответ про руку предназначался рыжеволосому с открыткой? И как позже вы определили те ответы, что предназначались мне?

Флора взглянула на Руднева сперва с вызовом, потом взгляд ее сделался умоляющим.

— Вы требуете невозможного! – прошептала она.

Дмитрий Николаевич вдруг отчего-то остро почувствовал, насколько измотался за последние несколько дней, как натянуты его нервы и как точит его подспудная неотвязная тревога.

— Сударыня, – сказал он холодно и устало, – в отношении вашей сестры я мало что могу сделать. Она мертва. Найду я ее убийцу или нет, это ее не воскресит и вечного сна ее не потревожит. Но она и ее сиделка не единственные жертвы убийцы. Я не хотел вам этого говорить, но в сложившихся обстоятельствах вам стоит об этом знать. Чем дольше этот злодей разгуливает на свободе, тем длиннее станет поминальный список. Задумайтесь об этом! Неужели ваш оракул, который, справедливости ради стоит признать, достаточно терпелив к иным вашим вольностям, окажется строг к той малой доле откровенности, о которой я вас прошу?

Флора закусила платок, и пару минут на лице ее отражалась жестокая внутренняя борьба.

— Видите ли, – осторожно начала она, постепенно наращивая темп речи, будто ее подгоняло опасение, что гнев оракула в любой момент может обрушиться на ее голову. – Оракул, как вы предположили, говорит со мной не на сеансах. Я общаюсь с ним в другое время. Я получаю от него ни к чему не привязанные фразы, иногда законченные, иногда отрывочные и неоднозначные. Иногда даже просто слова. А уже слыша вопросы, я догадываюсь, к чему относились его прорицания. В правильности трактовки и состоит талант пифии, который, скажем так, дополняет чудесный дар слышать оракула. Иногда прорицания содержат в себе указания на того, кому они предназначены. В отношении автора открытки было указание на суть вопроса и цвет волос. В отношении вас все также было однозначно, но куда как более жестоко. Оракул сообщил мне, что вопросы станет задавать тот, кто войдет в мой дом вместе с непоправимой бедой и кого я узнаю по руке.