Книга Пантеон оборотней, страница 289 – Евгения Якушина

Губы у графа затряслись.

— Прожить? – пролепетал он. – Значит, я не умру?! В кольце не было яда?!

Одновременно с тем, как графа начал отпускать смертельный испуг, и к нему стала возвращаться способность мыслить здраво, его паника сменилась сперва удивлением, потом пониманием и наконец обратилась в тихую, но лютую злобу.

— Вы ничего не докажете! – прошипел он, с ненавистью глядя на продолжавшего хранить молчание Руднева. – Я буду всё отрицать и назову вас сумасшедшим или клеветником! А вас, доктор, я обвиню в провокации и нанесении мне ранения!

— А я и не собираюсь что-либо доказывать, – спокойно ответил Дмитрий Николаевич. – Я просто хочу знать, зачем вы убили моего друга? Почему примкнули к заговору Вер-Вольфа? И как не побоялись бога и едва не сделали убийцей собственную дочь?

Окончательно успокоившийся Фёдор Андреевич осушил рюмку, встал, подошел к двери, проверил, что за ней никого нет, вернулся в своё кресло и с вызовом спросил:

— А позвольте сперва узнать, уважаемый Дмитрий Николаевич, как вы обо всём догадались?

— Один очень умный человек посоветовал мне, с учётом способа убийства, в первую очередь задуматься над вопросом, с кем Павел Сергеевич неизбежно должен был обменяться рукопожатием? Мой советчик, правда, подозревал не вас, граф, а мадам Атталь, но ход его мысли был абсолютно верен. Множество случайностей могло помешать каждому из гостей пересечься и поздоровается с Вяземским, и только приветствие хозяина дома являлось обязательным ритуалом для гостя с княжеским титулом.

— А зачем же, скажите на милость, хозяину дома было бы нужно устраивать убийство в собственной гостиной? – с наигранным удивлением поинтересовался Фёдор Андреевич.

— Затем, чтобы отвести от себя подозрения и гарантированно иметь несколько десятков свидетелей, которые пили и ели то же, что и князь, а также могли подтвердить, что смерть выглядела естественной и скоропостижной. Кроме того, я думаю, что вы и ваши сообщники опасались действовать против Вяземского иначе как хитростью и подлостью, поэтому решили притупить его бдительность, пригласив к себе в дом на званный вечер. Убийство рукопожатием! Это почти как поцелуй Иуды!

— Иуда был предателем, купленным за тридцать серебряников. А я русский патриот, совершивший вынужденный акт насилия! Так что не сравнивайте! – гордо вскинул голову Каменский.

— Это вы-то патриот?! – брезгливо скривился Руднев. – Вы примкнули к тайной организации, намеревавшейся совершить государственный переворот, а её предводитель собирался объявить себя новым мессией!

— Плевать, что там собирался учудить этот полоумный профессор со своими циркачами! – презрительно обронил Фёдор Андреевич. – Неужели, Руднев, вы думаете, что мы бы позволили ему дорваться до власти? Вер-Вольф был лишь средством достижения нашей цели!

— О! Ещё одна великая цель! – покачал головой Дмитрий Николаевич. – За последнее время я столько о них наслушался, что оскомину набил!

— Не смейте зубоскалить, молодой человек! – взвился граф. – Вы легкомысленны и глупы, и не думаете о том, что ждёт Россию через год или два!

— И что же её, по-вашему, ждёт?

— Катастрофа, милостивый государь! Ка-та-стро-фа! – последнее слово Каменский выговорил с особым нажимом и по слогам. – Наш безвольный бесхребетный император со своей полоумный женой, сворой глупых и вороватых министров, разнузданной Думой и пьяным мужиком в главных советниках^[101] толкает Россию в бездну! Вы не согласны?