Книга Пантеон оборотней, страница 228 – Евгения Якушина

— Это здесь, извольте …

Письмоводитель выудил узловатыми трясущимися руками одну из нижних папок и передал коллежскому советнику, остальные документы сгрёб в охапку и унёс, шаркая ногами, обутыми в стоптанные латанные валенки.

— Сквозняки-с, – повторил он с укоризной, покидая кабинет.

— Проклятая война! Молодым не даёт жить, а стариков на покой не пускает, – проворчал вслед дряхлому чиновнику Анатолий Витальевич, и, перелистнув несколько страниц дела, тыкнул в бумагу пальцем. – Вот! Имеется донесение о том, что аккурат нынче в Москву приезжает некто Иерей-Елпидифор. Этот проходимец на самом деле церковного сана отродясь не имел, но попом прикидывается мастерски и специализацию имеет соответствующую. Крадёт православные реликвии. Не то что церкви обирает ради золотых да серебряных окладов и утвари. Нет! Это птица высокого полёта! Он в основном работает под заказ: дониконовские иконы, книги редкие, даже мощи святые однажды вынес. Дважды его в каторгу отправляли, и дважды бежал. Последний его ангажемент, предположительно, связан с похищением из Антониево-Сийского монастыря Евангелия от Луки, принадлежавшего самому Ивану Грозному. Наш информатор утверждает, что заказчиком Елпидифора на этот раз является никто иной, как герр Киршнер. Так что есть у нас замечательный повод нагрянуть к вашим друзьям, дорогой мой Белецкий, и потолковать с ними не только про богомерзкую торговлю святыми рукописями, но и про амитье (от фр. amitié – дружба)с предателем-Шлау, а также про манускрипты о средневековом отравителе.

В проулке между доходным домом Лопатина и храмом святых братьев-бессребреников было совсем темно. Плотные, словно сырой войлок, облака надёжно скрывали и звёзды, и луну, а свет фонаря, малахольно мерцавшего напротив арки Носовского подворья, как ни старался просочиться в расщелину шириной едва ли больше сажени, осилить непомерной для себя задачи никак не мог.

Густой застоялый мрак служил укрытием для пятерых мужчин, которые вот уж почти час то подпирали стену церкви, то топтались и охлопывали себя, выгоняя настырно заползавшую в рукава и за воротник ночную холодную сырость. Трое из них в цивильном платье преимущественно молчали, а двое в форме городовых – молодой парень лет двадцати двух и солидный дядька уже хорошо за пятьдесят – вели негромкий разговор на тему семейного счастья, с которым первому очевидно не шибко везло, а второму не то чтобы везло, но житейская мудрость позволяла смотреть на вопрос с философским оптимизмом.

— И что прикажете делать? – сетовал молодой. – Она мне говорит, у Таньки – соседки-лавочницы – каждую неделю обновка. То лента, то платок, а то серёжки с бирюзой! А ты, непутёвый, кулёк конфет разве что принесть можешь, да и то не в каждое воскресенье. Вот скажи мне, Порфирий Никодимыч, где мне на наше жалование серёжки да сапожки покупать? Я ж и так дополнительные дежурства беру, чтобы за квартиру-то отдельную платить. И ведь не хуже других живём! Не голодаем! В цирк её на Пасху водил! О прошлый выходной мороженую на бульваре ели! Что ей ещё не хватает?!

— Так оно ж, известное дело – баба, – веско отвечал Порфирий Никодимыч. – Ты, Тимоха, молод ещё, оттого и подходу к жене правильного не имеешь. Думаешь, что надобныть её во всём баловать. Чтоб она как сыр в масле, значит… Не! Тодысь баба ещё чего придумает, чего у неё нет, но ей занепременно требуется. Оттого как мыслию своейной баба бесконечную неисчислимость постичь может… Верно говорю, вашества? – один из троих гражданских, худой и высокий, утвердительно кивнул, и старший городовой продолжил поучать младшего коллегу. – И выходит, Тимоха, ты жинку свою ублажениями только ещё несчастнее делаешь, потому как она у тебя вечно ущербною и обделённую себя чувствует.