Книга Пантеон оборотней, страница 135 – Евгения Якушина

Белецкий коротко кивнул и, не сказав более ни слова, удалился.

— Grand Dieu! (фр. О боже!) – поёжилась мадам Атталь. – Можно подумать, Дмитрий, ты привёз своего секретаря из Трансильвании и воспитал le monstre (фр. монстра)по подобию человека.

Дмитрий Николаевич рассмеялся.

— Всё как раз наоборот, Шарлотта! Это Белецкий воспитывал меня с шести лет. Он замечательный благороднейший человек и мой лучший друг.

— Я ему не нравлюсь, – фыркнула француженка, снова направившись в сторону мастерской. – Я это ещё в прошлый раз поняла.

— Нет, ну что ты! – поспешил возразить Руднев. – Просто Белецкий иной раз переусердствует в строгости манер. Да и вообще, ты из тех женщин, Шарли, которые безусловно нравятся всем мужчинам.

— И тебе? – лукаво спросила мадам Атталь, резко остановившись и повернувшись к Рудневу, смутившемуся от её близости и своей опрометчивой откровенности.

Не дожидаясь ответа, она с мягкой улыбкой добавила:

— Это хорошо, что я тебе нравлюсь, Дмитрий. Значит, ты сможешь нарисовать меня красивой.

В мастерской Шарлотта деловито забрала саквояж из рук лакея и спросила:

— Где я могу переодеться?

Дмитрий Николаевич растерялся.

— Для натурщиц предназначена вон та ширма в углу, но боюсь, тебе это будет неудобно… Позволь, я позову горничную. Она проводит тебя в гостевую комнату и поможет тебе…

— В этом нет необходимости! – отмахнулась мадам Атталь.

Она проворно отколола шпильки и сбросила свою восхитительную шляпу на руки Дмитрию Николаевичу.

— Не вздумай помять её, Дмитрий, – строго приказала она. – На ваши деньги она стоит триста рублей. Да и все лучшие шляпники Парижа нынче сидят в окопах, так что новой мне не заполучить до окончания войны.

Француженка подхватила саквояж и удалилась за ширму.

Руднев обвёл свою мастерскую озадаченным взглядом, тщась отыскать в этом царстве хаоса достойное место для шляпки за три катеньки^[49] и, не найдя ничего более приемлемого, пристроил её на потёртом и рябом от краски и растворителей кожаном диване поверх старых альбомов. Туда же он скинул свои пиджак, жилет, галстук и сорочку и облачился в длинную перепачканную краской холщовую блузу с широким воротом и спущенными рукавами. На левой руке он засучил рукав до локтя, а на правой – максимально одёрнул. Перчатку он тоже поменял на рабочую, выделанную специально для него из тончайшей кожи и идеально облегающую руку.

В этот момент в дверь постучали – Тимофей Кондратьевич самолично принёс кофе и пирожные. Старик проворно прибрался на столике и сервировал на двоих.

— Вы уж, батюшка Дмитрий Николаевич, к хранцуженке-то присмотритесь, – назидательно шепнул старый слуга барину. – Оно же видать, что мадама-то со скрепким характером будет. Вы за такой не пропадёте. А то ж я не вечный, а Белецкому-то одному с вами тяжко будет. Да и барчат успеть поняньчить уж больно мне, старику, охота…

Руднев цыкнул на дворецкого, и тот выскользнул из мастерской.

Дмитрий Николаевич взобрался на свой рабочий табурет и принялся точить карандаши, коих у него и без того было заточено не менее полудюжины.

— Дмитрий, я готова! – раздался из-за ширмы голос мадам Атталь. – Закрой глаза.

Руднев повиновался.

Он услышал, как лёгкие шаги прошелестели по мастерской и замерли на расстоянии вытянутой руки от него.