Книга Пантеон оборотней, страница 113 – Евгения Якушина

Терентьеву предложение не понравилось.

— Если Уваров и впрямь замешан в историю, он однозначно поймёт, что бумаги побывали в руках полиции, и спрячет концы в воду. Зачем вы только помешали француженке самой дело замять?!

— Если Уваров замешан, мадам Атталь подвергла бы себя недопустимому риску! – запротестовал Дмитрий Николаевич.

Терентьев в ответ выразительно хмыкнул, а Белецкий насупил брови.

— Она ценный свидетель! – поспешил добавить Руднев.

— Смею напомнить вам, Дмитрий Николаевич, что мадам Атталь – не только свидетель, но и подозреваемая, – холодно возразил Белецкий. – Она была последней, кто разговаривал с Павлом Сергеевичем. У неё была возможность оцарапать ему руку, да и при известной ловкости она вполне могла и вам яд в бокал кинуть.

— По крайней мере к яду в моём шампанском Шарлотта точно отношения не имеет, – заверил Дмитрий Николаевич. – Мне удалось выяснить имя неудавшегося отравителя.

И Руднев рассказал друзьям семейные тайны Каменских, по глупому стечению обстоятельств, едва не стоявшие ему жизни. Терентьева эта история развеселила, и он не отказал себе в удовольствии в волю понасмешничать, а Белецкий же, напротив, сделался ещё мрачнее.

— Дмитрий Николаевич, вы слишком легкомысленны в отношении женщин и недооцениваете их потенциальную опасность, – с хмурой назидательностью заявил он. – Если очарованная вами юная графиня едва не убила вас, то чего следует ожидать от матёрой авантюристки! Я считаю, что вам следует прекратить общение с мадам Атталь. Она для вас опасна!

— Поздно, Белецкий! – рассмеялся Руднев. – Я пообещал нарисовать её портрет, и завтра она придёт ко мне на сеанс.

Тут уж и сыщик взъерепенился и принялся пенять Дмитрию Николаевичу, что негоже ему устраивать себе творческие каникулы, когда они только-только преступили к делу. Руднев не стал на это отвечать и перевёл разговор на свои находки в портфеле Уварова, а именно на записку с адресом конспиративной квартиры сыскного отделения. Коллежский советник помрачнел.

— Я не знаю, кто из агентов сейчас этой квартирой пользуется, – сказал он. – Выясню через Аркадия Францевича… Вот ведь! Выходит, кто-то из наших в этой истории замарался!

Руднев не согласился:

— Рано вы такой вывод делаете, Анатолий Витальевич. Мы пока ничего про делишки Уварова не знаем, разве что про взятки. Может, он никакого отношения к заговорщикам не имеет. И записки все эти его – совсем другая история.

— Слишком уж он часто в зону нашего внимания попадает, – покачал головой сыщик. – И потом, все эти шифры, даты, святые лики в окне задрипанной лавчонки. Нет, Дмитрий Николаевич, тут дела посерьёзнее, чем махинации с казёнными поставками.

— Однако я не заметил, чтобы Ютенштайн как-то уж особенно остро отреагировал именно на упоминание книжной лавки, – заметил Белецкий в поддержку мнения Руднева.

Но Дмитрий Николаевич сам от этой ремарки отмахнулся.

— Про лавку я в самом конце сказал. К тому моменту аптекарь уже сам не свой был. Мы могли и не заметить его реакции. Нужно нам, господа, сопоставить наши наблюдения и попытаться понять, что именно в моей байке вывело аптекаря из себя.

Предложение Руднева было единогласно поддержано, но его пришлось отложить, поскольку к тому моменту они уже подъезжали к Гнездниковскому.