Книга Добыча лорда Эндрю Грегори, страница 150 – Полина Ром

Трапезная изменилась: нижние столы вынесены, часть скамеек оказалась выставлена вдоль стен для самых почётных зрителей, остальные толпились возле входа. Там в основном топтались слуги и солдаты, а на скамьях вдоль стен восседали миледи Блаунт и пара десятков незнакомых мне дворян. Очевидно, история вышла за пределы замка и вызвала любопытство у соседей. По логике вещей прежняя Сандра должна была знать их имена, но я — не она.

Перед высоким столом образовалось большое свободное пространство, куда и вывели меня. За моей спиной застыли охранник кардинала и другой капрал, приставленный сэром Диланом. Это немного успокаивало.

С торца высокого стола встал служитель неприметной наружности и громко объявил имена судей. Похоже — простой писец: перед ним разложены листы бумаги и стоят стакан с перьями и бронзовая чернильница.

Высокий стол был застелен дорогой бархатной скатертью, и среди тёмно-фиолетовых и чёрных одежд мужчин ярким пятном прямо по центру выделялся алый наряд кардинала Уолтера. Он невольно притягивал взгляды всех присутствующих. Рядом с ним, в фиолетовом шёлке, — епископ Фарренский. Высокий, тощий, узкое лицо с тонкими губами и пронзительный взгляд неприятно-светлых, как будто выцветших от возраста глаз. С краю от него — дьякон в чёрной сутане.

Его объявили как «диакона Бредли». Молод и хорош собой, но кажется, что чувствует себя среди столь высоких персон не слишком уверенно.

По правую руку от кардинала — святой отец Рафий. Скучающее и недовольное лицо, возраст — чуть больше тридцати, но, похоже, главный смысл его жизни — хорошо пожрать. Святой отец не просто полноват, он жирен и одышлив, и, кажется, ему совершенно наплевать и на меня, и на всех присутствующих.

Последний судья, сидящий справа от отца Рафия, — диакон Корос. Пожилой, около пятидесяти, не меньше, и такой же равнодушный ко всему, как и святой отец.

Архиепископ Ле Гранд, побледневший, с осунувшимся желтоватым лицом, сидел с краю стола, чуть в стороне от пяти судей, всем своим видом как бы подчёркивая собственную непричастность к блюстителям закона. Его церковный писарь объявил как жертву и свидетеля преступления.

Первым заговорил монсеньор кардинал. Понятно, что в этом мире ещё не существовало достаточно обученных адвокатов, умеющих в хитросплетении слов дать ясный намёк и обратить внимание слушателей на нужную деталь. Поэтому речь его преосвященства так поразила меня. Если не знать деталей дела, то у слушателя создавалось чёткое ощущение, что я злонамеренно влила в лекарство яд — из ненависти к Святой Матери Церкви.

— Если вы, братия мои, — обращался кардинал не к зрителям, а к тем, кто сидел рядом с ним за судейским столом, — думаете, что я преувеличиваю, то позвольте представить вам первое доказательство. Падре Калеб! — позвал кардинал, слегка повернув голову, и с самого края скамейки для зрителей встал священник со смутно знакомым мне лицом. — Падре Калеб, выйдите на середину и ответьте суду.

«Божечки! Этот же тот самый священник, что проводил обряд венчания! Тогда его привезли из города… Но мы же с ним виделись только один раз!»

Между тем отец Калеб возложил руку на увесистый том Святого Писания, поднесённый ему каким-то церковным служкой, и публично подтвердил, что за все эти месяцы, начиная с момента бракосочетания, я ни разу не посетила храм Божий и не обращалась к нему ни с какими вопросами.