Книга Большая охота Крика, страница 33 – Саша Хеллмейстер

— О чем ты говоришь, Вик?– Я запнулась.– В каком смысле выжил?

Он усмехнулся и, сунув руки в карманы джинсов, посмотрел как бы сквозь меня, но в глазах его я увидела что-то темное, что-то страшное; что-то из того прошлого, от которого он меня так старался уберечь.

— Дело ведь не только в семье Вильялопес и Адсиле?– тихо спросила я, и он покачал головой.

— Не только.

— Поэтому я и хочу знать…

— И ждешь, что я расскажу, чтобы тебе было легче сделать выбор?– с болью в голосе спросил он и устало сгорбился.– Было легче сказать мне да и оправдать то, что я делал?

Над нашей головой громко защелкала клювом какая-то птица. Теперь заброшенное, это место стало ее домом.

— Мне нужно, чтобы знать правду. Я заслужила это спустя столько всего, что мы прошли рука об руку.

Я посмотрела на покрытые коррозией трейлеры, а потом обратила внимание на черные пятна, оставшиеся уродливыми обугленными следами на останках домов и боках машин. Меня коснулось недоброе предчувствие. И я подошла ближе, взяв его за руку.

— Вик. Что здесь случилось?

* * *

Той ночью он вернулся домой поздно и страшно устал. Ходить было еще тяжело, и он старался не перетрудить больную ногу. Трость, на которую он опирался, порой только мешала, а в школе, куда он устроился работать, он старался вовсе не использовать ее, потому что это не понравилось бы руководству – может ли нормально убираться калека? И потому что он знал, ученики тоже смеются над ним за спиной. Но он привык к слухам, он привык к шепотам, он привык к любым формам человеческого любопытства и знал, что люди добры и сострадательны только к тем, кто им дорог, а он им дорог никогда не был. Поэтому трость всегда оставалась в подсобке, и он использовал ее лишь на улице, когда идти просто так было невмоготу.

Хромота всегда делает человека уродливее, чем он есть, а Виктор Крейн особенной красотой и нехромым не отличался. Когда он, переваливаясь, вполз в свой трейлер и упал на кровать вниз лицом, хотелось что-то одно: или уснуть и не пробуждаться больше, или чтобы в том госпитале, куда он попал, никто не спас его. Для этого нужно было бы вернуться в прошлое, в армию, и он с радостью дал бы снаряду взорвать себя еще раз, чтобы наконец исчезнуть и не бороться больше, не стараться, в конце концов, не страдать.

Боль в ноге пронзила его так высоко, что откликнулась от самой лодыжки до мошонки, и его тело объяло огнем. Он скрипнул зубами, скорчился, свернулся в позу эмбриона, придерживая ногу руками, баюкая ее и постанывая. Только здесь, один, в трейлере, он мог утешить себя этими жалкими стонами взахлеб, выразить эту боль, хотя даже на страшно дорогом лечении, когда физиотерапевт помогала ему разрабатывать истерзанные мышцы и кости и он агонизировал, приходилось молчать.

То ли это была гордость, то ли выучка, то ли стыд, он и сам не знал, что именно.

Вдруг в дверь трейлера постучали, и он, остановившись, кое-как поднялся, ухватившись рукой за край столешницы сбоку.

Сев на постели, Вик выдавил:

— Войдите.

Когда Джон Каллахан показался на пороге, на лице его была улыбка, которая тут же погасла: он увидел, что Виктор, весь мокрый и взмыленный, только что страдал от очередного приступа, который, как он думал, ему удавалось от соседей скрыть.

Нет, не удавалось, но они щадили его уязвленное самолюбие человека, не привыкшего быть слабым.