Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 77 – Натали Бескрылая

Эльвира заговорила не обо мне.

В этом и было мастерство.

Она заговорила об императоре.

— Меня тревожит достоинство государя, — сказала она, и зал тут же притих, потому что тревожиться о достоинстве государя — это совсем не то же самое, что тревожиться о какой-то приезжей. — Я понимаю, госпожа Свидетель делает, что умеет. Но позволено ли спросить, что именно она умеет? В её… методах. Я слышала, государю предписано сдавать на осмотр то, что прилично сдавать разве что коновалу. Я слышала про чаши. Про образцы. Про измерения, которые в приличном доме не называют вслух.

По залу прошёл тот мелкий смешок, которым толпа всегда поддерживает того, кто бьёт, — на всякий случай, чтобы оказаться на правильной стороне.

— Я не сомневаюсь в её усердии, — продолжала Эльвира, и каждое слово ложилось мягко, как вата на рану перед тем, как под ватой окажется игла. — Я сомневаюсь, прилично ли империи, чтобы тело её государя — тело дракона — изучала простолюдинка. Без Дома. Без имени. Женщина, о которой мы знаем только то, что она сама о себе сказала. Мы зовём это лечением. Я бы поостереглась называть это так при дворе, где у стен есть память.

Красиво. Профессионально. И ровно то, что она обещала ночью: днём она говорит то, что велит дядя.

Вопрос, на который у меня не было ответа: где в этом спектакле кончается роль.

Она не обвинила меня в колдовстве — за колдовство пришлось бы отвечать доказательствами. Она не обвинила меня в любовнице — за любовницу ответил бы Иртан, и ответил бы плохо для неё. Она обвинила меня в том, против чего нет защиты: в неприличии. В том, что мои методы унижают того, кого я лечу. Бей не по врачу — бей по тому, что врач заставляет делать пациента, и пусть пациент сам захочет от врача избавиться.

Я молчала. Оправдываться — значит согласиться, что есть в чём.

Иртан шевельнулся на троне. У него на скуле дрогнула мышца, и я поняла: сейчас он встанет и одним приказом сделает Эльвире очень больно, а мне — медвежью услугу, после которой каждый в этом зале будет знать, что лекарку защитил не её разум, а интерес государя.

Я заговорила раньше.

— Госпожа Эльвира права, — сказала я.

Зал повернулся ко мне весь сразу.

— Методы неприличные. — Я вышла на полшага от стены. — Чаши, образцы, измерения, которые не называют вслух. Всё так. В моём ремесле прилично — это когда пациент умер красиво и при свидетелях, а неприлично — это когда он выжил, и кому-то пришлось ради этого нюхать его кубок. Я выбираю второе. Каждый раз.

Я обернулась к боковому проходу, где под конвоем гвардии стоял Сальвин — его привели давать отчёт вместе с Гильдией.

— Сальвин.

Он поднял голову. Немолодой человек с лицом, которое всю жизнь умело ничего не выражать, — кравчий, который после цирюльника проверял кубки. Руками. Теперь — под стражей, с той самой ночи, когда у него отняли голос: на губах ещё держался белёсый морозный налёт, под которым человек всё понимает, а сказать не может ни слова.

Говорить я его и не просила.

— Покажите правую руку, — сказала я. — Просто руку.

Гвардеец у его плеча коротко глянул на трон. Иртан не шевельнулся — значит, можно.

Сальвин поднял правую кисть. Бережно, как поднимают то, что болит: пальцы чуть согнуты, у кончиков — мелкая постоянная дрожь, большой палец отведён отдельно.