Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 73 – Натали Бескрылая

Я тут же села.

И первой потянулась отодвинуться — отвести его руку, восстановить ту полупядь воздуха между врачом и пациентом, которую сама же сто раз называла рабочей дистанцией.

Он не пустил. Не грубо. Просто накрыл мою ладонь своей и оставил так — и под этим весом отодвигаться стало некуда.

Рифма получилась злая. В нашу первую встречу это я убрала пальцы первой — отдёрнула руку от его запястья, потому что так полагается, потому что врач не задерживает прикосновение дольше осмотра. Теперь убрать руку пыталась снова я. И снова не вышло — только в этот раз держал он.

— Пульс, — сказала я, потому что надо было что-то сказать, а пульс — единственное, о чём я могу говорить в любом состоянии. Нащупала у себя на запястье свободной рукой. — Пятьдесят два. Низковато, но жить буду.

— Это плохо?

— Для меня — нижняя граница после бессонницы. Неприятно, но не катастрофа. Для вас была бы катастрофа. — Я наконец нашла, за что зацепиться, и зацепилась с облегчением. — Вообще занятно. В обморок упала я, на руках меня таскали по комнате — а пациент у нас по документам всё ещё вы. По всем признакам перепутали, кого лечить.

Он не улыбнулся. Смотрел сверху вниз — тем тяжёлым взглядом, под которым я обычно начинала перечислять симптомы, лишь бы не молчать.

— Кто тебя так загнал?

«Тебя». Не «вас». Тихо, без короны в голосе — так не спрашивает император лекаря, так спрашивает человек человека.

И от этого вопрос прошёл мимо всей моей профессиональной выдержки — будто её и не было.

Я хотела ответить привычное: дворец, яд, Канцелярия, пятые сутки без сна.

Не ответила.

Потому что честный ответ был короче и неприятнее: никто.

Меня никто не загнал. Я сама каждый раз выбирала не сон, а его сердце. Ни один заведующий, ни один Канцлер, ни одна угроза не сделали бы со мной того, что я спокойно сделала добровольно.

Дома меня ждала мама. Дом, который я обещала себе вернуть: Преображенка, чай, нормальная и понятная родная медицина.

А я сидела здесь с пульсом пятьдесят два и считала чужое драконье сердце так, будто оно уже входило в мои собственные жизненные показатели.

Вот это было страшнее Канцелярии. Канцелярию я хотя бы понимала.

— Никто, — сказала я вслух. — В том и беда.

Он понял. Не переспросил.

Только пальцы на моей руке стали чуть тяжелее — не удерживая уже, а будто отвечая.

Стук в дверь был тихий, вежливый и совершенно не вовремя.

Иртан не разжал руки.

Я дёрнулась — машинально, как дёргаются, когда в палату без стука входит проверяющий, — но его ладонь осталась там, где была, и в этой неподвижности было больше ответа, чем во всём, что он мог бы сказать.

— Ваше Величество. — Голос из-за двери я узнала прежде, чем он договорил, и внутри всё опустилось холодно и трезво, как опускается перед тем, что уже не отменить. — Прошу простить поздний час. Это Эльвира.

Под его пальцами моя кожа стала горячее — не от меня, от него. Дракон услышал имя за дверью раньше, чем мужчина успел решить, что с этим делать.

Я посмотрела на наши руки. На дверь. Опять на руки.

С той стороны стояла женщина, которая завтра будет свидетельствовать о «ночи в покоях». Здесь это не пустые слова: в моём мире на репутацию врача можно махнуть рукой, если ты вытаскиваешь людей с того света; в этом — репутация женщины весила больше диплома, больше улик, больше спасённой императорской жизни. Одной её фразы Канцелярии хватило бы, чтобы убрать Свидетеля. Не за яд. Не за ошибку. За пятно на имени, которое в этом дворце уже не отстирать.