Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 18 – Натали Бескрылая

Иртан подошёл к каменной плите, и та отозвалась на его ладонь глухим щелчком.

— Анна… — Я подняла взгляд. — Если ты ошибаешься…

— Тогда вы умрёте чуть позже и очень торжественно, в окружении людей, которые будут говорить, что сделали всё возможное.

Он молчал, глядя на меня.

— А если ты права?

— Тогда вас убивают не болезнь и не род, а ваша собственная свита и двор, которым удобно называть это болезнью и родом.

Иртан отвернулся первым.

Мы вышли из тайной палаты, и каменная дверь сомкнулась за нашими спинами беззвучно, будто ничего и не было: ни ящика с его тайнами, ни детского рисунка, ни флакона в моём кармане, ни императора, который только что снял пояс по приказу иномирной женщины с медицинской перчаткой.

В коридоре по-прежнему пахло сандалом, и фиолетовый бархат на стенах снова безупречно справлялся со своей главной задачей — скрывать, что этот дворец насквозь пропитан ядом и чужой кровью. Я шла за Иртаном и чувствовала, как флакон с бальзамом бьётся о бедро при каждом шаге: тяжёлый, маленький, с виду совсем невинная безделушка — вот только невинные вещи редко пахнут валерианой, миндалём и чужой смертью.

Что ж, Кезран. Лавочки с кубками и ванной мы прикрыли — оставалось посмотреть, сколько у вас ещё дверей к телу моего пациента.

И всё-таки одно не отпускало меня весь этот длинный день: я успела перекрыть кубки и ванны, выпросить себе оружейную и даже снять с императора пояс — а Мира с её узелком сухой ромашки так и не пришла ни к рассвету, ни позже, и тишина на её месте делалась всё громче.

За тайник Корвина кто-то уже заплатил, и чем дольше длилось её молчание, тем меньше мне хотелось думать, что заплатила именно она.

Мира отперла мою дверь своим ключом. Мне хватило пяти дней, чтобы перестать этому удивляться: в этом дворце настоящие замки были, кажется, у всех, кроме самого императора.

Она ждала меня у лестницы — серая тень с узелком сухой ромашки у груди. В руках держала краюху хлеба в чистой тряпице и плоскую мерную чашку из мутного стекла и вложила всё это мне в ладони, не объясняя.

— Ты не пришла на рассвете, — сказала я. Просто факт, без упрёка.

Мира опустила глаза ещё ниже.

— У ваших дверей в ту ночь до утра стоял человек Кезрана, госпожа. Я не дура — подождала, пока ему надоест.

Вот тебе и самооткрывшийся засов.

Я молча кивнула: упрекать её было не за что.

Я посмотрела на хлеб, потом на чашку.

— Это завтрак или намёк на сбор суточного диуреза?

— Су… чего? — Мира свела брови, будто я выругалась на драконьем.

— Диуреза. Это когда пациент сутки складывает в одну посуду всё, что организм решил вернуть миру, а потом торжественно несёт лекарю.

Мира посмотрела на чашку. Потом на хлеб. Хлеб отодвинула первым.

— У вас там все такие?

— Только лучшие.

Мира почти улыбнулась, но вовремя передумала.

— В оружейной чистой посуды нет, — добавила она, кивнув на чашку. — А эту не ищут.

Мы пошли — она впереди, я следом, хлеб в руке. Шагали тихо: слушателей в этом дворце хватало.

Тайник прятался за библиотекой, в нише за третьим шкафом, и прикрывал его толстый том по драконьей геральдике — пыльный так, что лет тридцать его никто не открывал. Мира поддела корешок тонким ножом, и полка тихо щёлкнула.

— Хороший навык для служанки, — заметила я.