Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 100 – Натали Бескрылая

Но нормального мира здесь не было. Был пульс Иртана под чужими ладонями, счёт Миры, каменный пол под моими коленями и запись Корвина, обрывающаяся там, где должен был начинаться ответ.

Если я ошиблась — не спасу. Если остановлюсь — потеряю точно.

Иногда между черновиком и смертью выбирают черновик.

— Гелвин, руки убери.

Я выбрала.

Легла ладонями ему на грудину сама, счёт двинулся по новой, и где-то на грани, которой уже не помнила, под руками дрогнуло.

Сбилось, замерло — и пошло: рвано, через силу, но пошло. Серость на чешуе у горла качнулась и нехотя, как отлив, поползла вниз, оставляя за собой узкую тёплую кромку живого.

Дыхание вернулось. Глаза не открылись.

Я сидела на полу, держала ладони на его груди, чувствовала под ними чужой, больной, мой ритм — и только теперь заметила, что у меня трясутся руки.

Обе. Чего раньше не случалось ни разу.

Кома — не сон. Спящего окликнешь, тронешь — и он всплывёт. Этого можно звать хоть до рассвета: тело дышит и гонит кровь само, а управлять им уже некому.

Иртана перенесли на кровать. Пульс держался, дыхание выровнялось, пепел с чешуи сошёл совсем. Тело осталось — а человек ушёл туда, откуда его не дозваться ни голосом, ни пальцами на запястье.

Я вытащила его из смерти. Но он не вернулся.

Этим черновик и отличается от лекарства: он покупает время, а не жизнь.

Я делала единственное, что умела: считала пульс, считала дыхание, записывала, держала руку.

Ночь я просидела у его постели. Мира принесла воды, поставила и осталась у стены, как стоят те, кого с детства научили быть рядом и не мешать.

— Вам бы прилечь, госпожа, — сказала она под утро. — Живая вы ему нужнее… А такой, как сейчас, толку от Свидетеля не будет.

Она была права. Но я не ответила и не убрала пальцев с его запястья: под ними шёл пульс, слабый, но шёл, и рядом с этим «поспать» звучало почти неприлично.

Смотрела на его лицо — спокойное, чужое, ушедшее слишком глубоко, — и поймала мысль, которая была не про этого пациента.

Я здесь уже так долго. И совсем не знаю, что с ней.

Дома, уже в другой жизни, у тумбочки стоял стакан воды и лежала таблетница, расписанная по дням недели. Мама после инсульта считала эти дни одна, а меня всё не было и не было. Я выхаживала драконьего императора в чужом мире и не знала, дышит ли ещё та, ради которой я так скучала по Москве.

А за порогом спальни дворец уже начинал собственную игру.

На рассвете за дверью послышались шаги — плотный, тяжёлый строй продвигался по галерее без всяких церемоний и пауз. Гелвин вошёл первым, опередив их.

— Госпожа Свидетель, из Канцелярии. — Он помолчал, подбирая слово, и не подобрал хорошего. — Созывают Совет. С формулировкой… «временная недееспособность государя».

— Когда?

— Прямо сейчас. Медлить нельзя.

Без яда, без ножа. Печать да три слова.

— Кезран?

— Хуже. — Гелвин чуть качнул головой. — Канцлер.

Конечно. Кезран работал с телом — кубок, кожа, мера. Вирлан сразу метил в кресло повыше.

Перевела взгляд на правую руку. Перстень был на ней — тяжёлый, тёплый. Иртан вложил его мне, пока ещё мог стоять за себя сам.

Теперь стоять предстояло мне — его именем.

— Что им передать, госпожа?

— Что Свидетель короны при пациенте. И что пациент жив.

«Пациент» — потому что для меня он сейчас и был пациентом, а не троном, за который дерётся полдворца. Но за этим словом стоял мой единственный козырь: Свидетеля корона ставит у тела государя видеть правду, и оболгать его при живом императоре нельзя. Пока я стою рядом и говорю «жив» — воля Иртана в силе: нет пустого трона, нет регента, нет подписи Вирлана вместо его собственной.