Книга Огненные крылья Демона Пустыни, страница 76 – Ульяна Муратова

Готов ли я к этой ответственности? Мало того, что это невинная, юная иномирянка, которая нуждается в поддержке и защите, что само по себе уже немалый груз. Так ещё и с особенностями реакций на наши зелья. И рядом со мной.

Иногда я думаю, что другой на моём месте воспользовался бы шансом, развлёкся бы с девочкой и развеял потом её прах по пустыне. Никто бы ничего не узнал. Я же поступаю порядочно, но выходит только хуже для меня самого. Чем дольше о ней забочусь, тем сильнее привязываюсь. И конца этому не видно. И даже если отринуть всё личное, то девочка нужна для опознания фидира. Надо зайти в лавку травника, узнать, есть ли у них отворотное.

Помнится, месяц назад я писал, что изнемогаю от однообразности и утомлён монотонностью дней. Вот, пожалуйста, события бьются в меня, как стая бешеных гурухов, отчего же я недоволен? Тут и разнообразие, и внезапность всех мастей, и вызов выдержке. Отчего же я не рад?

Лия спит, и я хочу снова устроиться рядом, но понимаю, что это отвратительная идея. Вспоминаю, как нежно и трогательно она изучала мои шрамы этим утром, и хочу продолжения. Или просто жду, чем ещё она сможет удивить. Непредсказуемая девушка, такая же странная и непонятная, как их песня про холод. Почему в песне жена ревнует к холоду и животному? Этого я так и не понял.

Хорошо, сегодня я поддамся искушению, но это последний раз.

Последний!

Иногда я думаю, что хуже уже не будет. И всегда ошибаюсь. Иногда думаю, что достигла дна. И пробиваю его. Иногда кажется, будто я познала всю глубину неловкости и стыда. Но затем я делаю что-то наподобие вчерашнего, и открываю для себя новые грани позора.

Итак, я пела. И это слышали несчастные, ни в чём не повинные люди. Потом я наорала на чиновника, вырвала страницу из его книги учёта, грозила всем происхождением Ирихана, как самая распоследняя содержанка, а затем призналась ему в чувствах. Что хорошо в пьянках — после определённой стадии мозг входит в самосохраняющий режим, и наутро человек не умирает от стыда. Мозг отсекает травмирующие воспоминания, и разбитной танец на столе остаётся лишь записью в телефоне друзей. Я же помнила вчерашний день отчётливо и ярко. И даже помнила ту непоколебимую уверенность, с которой обвинила фидиров в краже моих чувств.

Лицо, шея, грудь и даже руки горели от стыда. «Срамота-то какая!» — всплеснула бы руками бабушка, а Клавдия Петровна с осуждением поцокала бы языком.

За окном уже рассвело, и тяжёлое дыхание сзади навязчиво и толсто намекало, что я в постели не одна. Может, память всё-таки отключилась, и я запомнила лишь первую часть марлепозорского балета? Был ли вчера эпизод, где после выступления в шафиде я иду в люди, соблазняю золотаря и участвую в оргии на главной городской площади?

Как ни странно, похмелье не мучило. Только жажда и желание провалиться сквозь землю. Я лежала спиной к сопению и могла только молиться, чтобы это был Ирихан. Запоздало поняла, что на бедре лежит чужая рука, и с облегчением рассмотрела на ней шрамы. Если я и приставала вчера к огневику, то это не так страшно. Даже почти привычно. Он скоро и внимание перестанет обращать: «Что, Лия сегодня ко мне ещё не клеилась? Даже странно, уж не приболела ли она? Надо спросить. Хотя нет, пожалуй, лучше не буду. Видеть уже её не могу»…