Книга Лавка забытых вещей. Дело о белом пере, страница 34 – Марина Исайр

К обеду буквы «Редкости, артефакты и необычные вещи» засияли почти золотом. В витрине я поставила цветы Селии, часы Орвена, несколько старых книг, зачарованный компас и маленькую табличку, которую Тая уже третий раз пыталась пристроить между флаконами. На табличке было написано: «Призраков не раздражать». Я сняла её, положила под прилавок и объяснила, что покупатели начнут спрашивать, где призраки.

Мира Эш пришла на следующий день. Она была бледная, ещё слабая, но живая, и от одного этого мне стало легче дышать. С ней пришёл отец, однако говорил в основном не он, а сама Мира, потому что, как выяснилось, две недели заботы довели её почти до бунта. Она принесла благодарственное письмо и ту самую золотую ленту, которую, как я думала, должна была возненавидеть, но Мира держала её спокойно, даже бережно, будто хотела вернуть вещи обычный смысл.

— Я не всё помню, — сказала она, присев у прилавка. — Помню дождь, холод и чей-то голос. Темноту, и потом ваш голос. Не слова даже, а просто то, что кто-то рядом.

Я неловко поправила чашку, потому что благодарности всегда давались мне тяжелее, чем разговоры с мёртвыми. Мёртвые хотя бы редко выбирают красивые фразы, они говорят прямо: больно, страшно, помоги, а живые смотрят с влажными глазами, протягивают письма с печатями, и ты вдруг не знаешь, куда девать руки.

— Живите, — сказала я наконец. — Это лучше любого спасибо.

Мира улыбнулась, и в этой улыбке впервые было не только пережитое, но и будущее. После её ухода я долго смотрела на письмо, но открывать не спешила. Мне хватало того, что девушка снова могла пить чай, спорить с отцом и раздражаться на слишком частый бульон, а иногда именно это и есть истинная победа: не громкая, не красивая, зато настоящая.

Семьи погибших тоже получили правду. Не всю, конечно, потому что город не был готов услышать про белых магистров, Грань и девочку, которую когда-то спрятали под чужим именем. Да и я не горела желанием становиться частью городских страшилок, но матерям и отцам сказали главное: их дочери не сбежали, не ушли сами и ни в чём не были виноваты. Этого было достаточно, чтобы похоронить их без лжи.

Рей после закрытия дела стал приходить чаще. Сначала приносил материалы, потом уточнения к материалам, потом какие-то архивные выписки, а потом однажды пришёл просто с кофе и сказал, что проходил мимо. Я напомнила, что от Управления до Медной улицы крюк в полквартала, на что он совершенно спокойно ответил, что зато здесь хороший кофе. Тая тут же высунулась из стены и сказала: «Предлог», а Моррис посмотрел на стакан так, будто главный вопрос был вовсе не в предлогах, а в том, почему сливок снова мало.

Однажды вечером, когда я уже закрывала лавку, колокольчик над дверью звякнул. Я не оборачиваясь сказала, что мы закрыты, и только потом услышала знакомый голос:

— Даже для Управления?

Рей стоял у двери без служебного плаща, в тёмном жилете, немного усталый и непривычно неофициальный. В нём всё ещё оставалась та самая сдержанность, с которой он впервые вошёл в лавку и решил, что я либо шарлатанка, либо проблема. Но теперь эта сдержанность уже не казалась холодной.

— Особенно для Управления, — сказала я.

— Тогда я неофициально.

— Опасное слово.

— После ваших чайников меня трудно напугать.