Книга Заметки белых ночей, страница 12 – Веста Васягина

Школа, ну привет. Кей-поп в ушах не даёт мне скиснуть по дороге. Тысяча шагов, облезлые ступеньки у турникета, где я переобуваю сменку, длинные гулкие коридоры, пока полупустые, но это ненадолго. Всё кажется привычным. Но только на первый взгляд. У меня такое ощущение, как будто я попала в другую реальность – очень похожую на мою, и всё-таки другую. В этой новой реальности Мятликова с Лайкиной со мной здороваются! Первые, представляете? Булкин, Ложкина и остальные поглядывают на меня с интересом, а на уроке литературы я, кажется, ловлю на себе взгляд Образцова. Впрочем, наверняка это мне померещилось – скорее всего, он разглядывал портрет Пушкина за моей спиной. У нас там целая галерея классиков, если что. Я ещё Женьке писала, что, наверное, прикольно смотрюсь на их фоне, они вроде как моя группа поддержки. Шутка, конечно.

Впрочем, что-то нисколечко не изменилось. Например, кто-то стащил у уборщицы ключ и запер Голубкова в туалете. Выясняется это только на истории. Поэтому наша классная руководительница Тамара Андреевна врывается к нам посреди рассказа о русских первопроходцах.

— Кто это сделал?!

Бесполезно. Кстати, вообще не факт, что это были наши: Голубкова и параллели недолюбливают. Виновного не находят, зато часть темы о первопроходцах мы пропускаем и должны самостоятельно прочитать о них в учебнике. Сам Голубков появляется на уроке ближе к его концу. Историк пускает его без лишних слов: все всё знают. Но ни один мускул на лице Голубкова не дрожит, пока он идёт к себе за парту под пристальными взглядами окружающих. Иногда он молодец всё-таки. Я бы так не смогла.

— Пять минут до конца урока. Чайкина, к доске.

— Ну, Борис Михайлович, четверть ведь только началась, – пытаюсь возразить я. – Мы почти ничего не прошли.

— Вот именно, началась. Посмотрим, что осталось у тебя в голове после каникул. Назови, пожалуйста, дату заключения Столбовского мирного договора.

Он меня ненавидит, похоже!

— Тысяча шестьсот семнадцатый, – подсказывает мне Булкин. – Тысяча шестьсот семнадцатый.

Я и с первого раза слышу. Но молчу. Мне никогда раньше не подсказывали, и я не знаю, можно ли доверять Булкину. Вдруг он специально говорит неправильно. Или… Вдруг мне становится обидно. Не потому, что историк меня ненавидит, а потому, что в точности вижу, что произойдёт дальше. Я буду молчать до последнего, слушать, как пощёлкивают так и не починенные никем за каникулы потолочные лампы. А потом Борис Михайлович спросит, на что я себя оцениваю. Я скажу: «На два». Ну и всё, собственно. Прощай, новая реальность. Ты мне просто померещилась.

С другой стороны, промолчу я или отвечу неправильно – разницы нет. А это значит, даже если Булкин подсказывает неправильно (теперь к нему и Ложкина присоединилась), хуже не будет.

— Тысяча шестьсот семнадцатый, – наконец повторяю я вслед за ними.

Историк кивает.

— В какие годы случилась Тридцатилетняя война?

На этот раз я не раздумываю.

— С тысяча шестьсот восемнадцатого по тысяча шестьсот сорок восьмой, – повторяю я вслед за Булкиным, Ложкиной и половиной класса. Ух ты, неужели и это верно?!

— Ну-ну, потише, я ведь не вас спрашиваю, – говорит им историк, а сам при этом смотрит на меня другими глазами. Наверное, не понимает, как такое произошло. Как и я сама.